Еще один шанс (СИ), стр. 51

Через несколько минут со щелчком ожил динамик. Металлический голос эхом произнёс: «Москва, шестая кабинка! Бравицкая!»

Соня вскочила с места, вошла внутрь и сняла с рычага тяжёлую чёрную трубку. Из мембраны сквозь треск проводов донёсся странный, какой‑то смущённый голос Евгении Михайловны. Услышав Сонечкино приветствие, соседка Сергея заговорила как-то неуверенно, сбиваясь и путаясь в словах, а потом принялась что‑то долго и сбивчиво объяснять. Девушка сильнее сжала трубку, чувствуя, как внутри неё зарождается нехорошая тревога.

— Евгения Михайловна, умоляю, не тяните. Да что случилось-то? — оборвала она её, чувствуя как накатывает паника.

Наконец Евгения Михайловна собралась с духом, набрав полную грудь воздуха, будто решаясь — говорить ей или нет, — и выложила страшную правду:

— Сергей попал в тяжёлую аварию. Его «Волга» разбита вдребезги, а сам он сейчас в реанимации. Мария Ивановна, которая чуть инфаркт не схватила от этого известия, дежурит там, в больничном коридоре, и ни на шаг не отходит от сына.

От таких новостей у Сони внутри всё похолодело. Гудки отбоя прозвучали в трубке словно удары обухом по голове, а стены телефонной будки будто поплыли. Москва, ещё секунду назад казавшаяся такой близкой и желанной, вдруг отдалилась на тысячи недосягаемых километров, оставив Соню наедине с этой леденящей душу новостью.

Она продолжала стоять, словно оглушённая, прижавшись лбом к застеклённой двери кабинки. Сергей там умирает, а она здесь, на гастролях в Казани, изображает чужие страдания в «Бесприданнице»…

Софья не помнила, как выбежала на улицу Ленина, как поймала такси и доехала до гостиницы. В голове стучала единственная мысль: ей нужно в Москву. Немедленно. Любой ценой.

Сейчас она была готова на любой отчаянный шаг. Прямо в плаще она ворвалась на второй этаж гостиницы и пошла прямиком к номеру художественного руководителя. Руки дрожали, но она трижды твёрдо постучала в дверь.

— Войдите, — донёсся глубокий баритон Михаила Ивановича.

Худрук сидел за круглым столом в глубоком кресле, просматривая газеты. За его спиной, как обычно, угодливо маячил подобострастный Олег. Увидев бледную, растрёпанную Соню с диким взглядом, Михаил Иванович удивлённо приподнял густые седые брови и отложил очки.

— Софья? Что с вами, деточка? На вас лица нет, — искренне встревожился он и привстал из кресла.

— Михаил Иванович… отпустите меня, — её голос сорвался на звенящий, отчаянный шёпот. — Мне очень надо! — Она шагнула к столу, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Снимите меня, пожалуйста, с гастролей. Мне срочно нужно вернуться в Москву. Прямо сегодня. На первом же поезде.

Олег за спиной худрука аж подпрыгнул на месте, едва не опрокинув стопку газет:

— Бравицкая, да вы с ума сошли⁈ Какая к черту Москва⁈ Завтра днём мы выезжаем в следующий город! У нас же билеты проданы на месяц вперёд! На вас завязана вся «Бесприданница», вы же прима! Худсовет… министерство… КГБ, в конце концов, не утвердит смену актёра! Это же срыв гастролей государственного значения! Вы себе карьеру ломаете — раз и навсегда! Ваше имя из всех афиш вычеркнут, вас со свистом из труппы…

— Помолчи, Олег! — громогласно рявкнул Михаил Иванович, и администратор мгновенно осёкся, вжав голову в плечи.

Худрук подошёл ближе и пристально посмотрел в полные слёз глаза Сони. Он слишком хорошо понимал: на кону стояло всё — триумфальный дебют, блестящее будущее, имя, которое только начала узнавать театральная Москва. В эту секунду в гостиничном номере решалось нечто большее, чем судьба роли Ларисы Дмитриевны.

— Рассказывай, Софья, — тихо, но очень твёрдо приказал Михаил Иванович. — Рассказывай всё как есть.

Соня, с трудом сдерживая готовые хлынуть слёзы, на одном дыхании рассказала всё как есть. Она говорила про Сергея, про аварию, про реанимационную палату, где он сейчас цепляется за жизнь, и про то, что этот простой московский таксист стал для неё самым дорогим человеком на свете.

Олег за спиной худрука лишь презрительно фыркнул и скрестил руки на груди, демонстративно покачав головой. Но Михаил Иванович слушал молча, не перебивая. Его тяжёлые седые брови сдвигались всё ближе к переносице, а пальцы непроизвольно выстукивали неровный ритм по подлокотнику кресла.

Когда девушка умолкла, в номере повисла гнетущая тишина. Худрук медленно поднялся, прошёлся по комнате, задумчиво потерев подбородок. Долго смотрел в окно, за которым шумел город. Потом вернулся к своему креслу и снова тяжело опустился в него.

Наконец он перевёл на Соню усталый, глубокий взгляд умудрённого опытом человека. Встал, подошёл к ней и мягко положил руку на плечо.

— Я понимаю тебя, Софья, — успокаивая её, заговорил Михаил Иванович, и в его голосе не было прежней командирской жёсткости. — Понимаю всей душой. Сам когда-то был молодым, сам знаю, каково это — разрываться между сценой и тем, кто тебе дорог. И как человек я бы сам купил тебе билет на ближайший поезд.

Он вернулся к столу и опёрся на него кулаками.

— Но как художественный руководитель… — он сделал паузу, тяжело вздохнул, — я ничем не могу тебе помочь, деточка. Ничем. Даже я, со всем своим авторитетом, орденами и связями в министерстве, не смогу прикрыть тебя перед чиновниками.

Михаил Иванович отошёл от стола и встал у окна, постоял так несколько секунд, потом резко обернулся.

— Если ты уедешь — «Бесприданницу» в других городах просто снимут с репертуара. Заменить тебя некем, ты это знаешь. И тогда ведомство устроит такую проверку, что мало не покажется никому. Мне не оправдать перед ними пустую сцену и сорванные государственные гастроли.

Он снова приблизился к Соне, посмотрел ей прямо в глаза.

— Поэтому сейчас, Софья, тебе придётся решать самой. Жёстко и один на один со своей совестью. Либо твоё блестящее театральное будущее, карьера и сцена… либо ты уезжаешь. Выбирай.

Соня посмотрела на худрука долгим, удивительно ясным взглядом. В эту секунду весь её страх, и даже весомое мнение Элеоноры Аркадьевны, которая сейчас потрясённо молчала, отлетели как шелуха. На кону стояла жизнь любимого человека.

— Я уезжаю, Михаил Иванович, — тихо произнесла она. — Театр — это безусловно прекрасно, но ни одна роль на свете, даже самая великая, не заменит мне живого, настоящего счастья с любимым человеком. Простите меня, пожалуйста.

Олег за спиной худрука театрально схватился за голову и возмущённо выдохнул:

— Да вы понимаете, что творите⁈

Михаил Иванович медленно потер ладони, сделал несколько шагов по комнате, остановился у окна и задумчиво посмотрел вдаль. Затем обернулся к Соне, встретился с ней взглядом и, к удивлению обоих, слегка улыбнулся — грустно, но с затаённым уважением. Он подошёл ближе, положил руку ей на плечо и кивнул:

— Ступай, Софья. И пусть у вас всё будет хорошо.

Соня на мгновение замерла, потом порывисто схватила его руку и крепко сжала.

— Спасибо вам, — прошептала она.

Дорога до Москвы прошла как в тумане. И вот уже за окном замелькали знакомые, умытые ранним солнцем столичные улицы. Соня не поехала домой — прямо с вокзала такси мчало её на Большую Серпуховскую, к массивному зданию Четвёртой градской больницы.

Выскочив из машины у ворот больницы, она на секунду замерла. Прямо напротив, устремляясь в чистое небо, сияли золотом купола Даниловского монастыря.

Соня никогда не считала себя набожной — более того, она была комсомолкой, много лет старательно избегала всего, что связано с религией, и даже слегка стыдилась бабушкиных наставлений. Но сейчас, перед лицом страшной беды, её пальцы сами сложились в крестное знамение. Она робко, истово перекрестилась на церковные кресты — как когда-то в далёком детстве учила её покойная белорусская бабушка.

И вдруг, сама не осознавая, что делает, Соня тихо зашептала слова молитвы — те самые, что слышала от бабушки в детстве и давно, казалось бы, забыла. Слова всплывали из глубин памяти, будто ждали этого момента: