Еще один шанс (СИ), стр. 52
— Господи, спаси и сохрани…
Собравшись с духом, Соня расправила плечи, сделала глубокий вздох и решительно направилась к центральному входу — навстречу неизвестности.
Соня взбежала по лестнице на этаж реанимации. В длинном коридоре, пахнущем хлоркой и эфиром, на жёсткой кушетке сидела Мария Ивановна. Она казалась осунувшейся и постаревшей сразу на десять лет: синее парадное платье с люрексом сейчас сменил простенький домашний халат под накинутым на плечи тёмным платком.
Заметив подбежавшую Соню, женщина неверяще округлила глаза, медленно поднялась навстречу — и они со слезами на глазах крепко обнялись, без слов разделяя это страшное горе на двоих.
— Приехала… Сонечка, приехала, — только и смогла прошептать Мария Ивановна, содрогаясь от рыданий. Она судорожно прижала Соню к себе, гладя её по волосам дрожащей рукой.
В этот момент тяжёлая белая дверь реанимационного отделения с шумом распахнулась, и в коридор вышел дежурный хирург. Доктор выглядел уставшим после многочасовой смены: халат слегка помялся, под глазами залегли тёмные круги. Он сурово взглянул на бледную, растрёпанную москвичку, но, присмотревшись сквозь очки, удивлённо замер. В СССР театр любили все, и хирург мгновенно узнал в столичной гостье ту самую актрису, о которой недавно взахлёб писали все московские газеты.
Соня тут же бросилась к нему, схватила за рукав халата:
— Доктор, умоляю, — она заглянула ему в глаза с отчаянной надеждой, голос дрожал. — Состояние… Какое у него состояние? Пустите меня к нему, хоть на одну минутку!
Врач снял маску, устало потёр переносицу и вздохнул:
— Слава богу, операция позади. Кризис миновал, жить будет. Переломов много, гипс, бинты, но парень крепкий, организм справится.
Он замолчал, внимательно разглядывая измученное лицо известной актрисы. Соня затаила дыхание, вцепившись пальцами в край его халата.
— Пустить к нему в реанимацию я, конечно, не имею права. Режим. Но… — доктор ещё раз посмотрел на неё и сдался. — Только ради вас, Софья Николаевна. На одну минуту. Не больше.
Медсестра принесла чистый белый халат и марлевую повязку. Соня торопливо надела их дрожащими руками. Сердце девушки колотилось как сумасшедшее, когда она переступила порог стерильной, пугающе тихой палаты.
Сергей лежал на какой-то высокой кровати под капельницей. Тонкая трубка тянулась от стойки к его руке, а прозрачная жидкость медленно стекала вниз. Он был практически весь закован в гипс, голова плотно замотана белыми бинтами, а на бледном лице выделялись лишь закрытые глаза. От его прежней стати, казалось, мало что осталось, но он дышал — ровно и самостоятельно.
Соня на ватных ногах подошла к нему, осторожно опустилась на стоящий рядом металлический стул и бережно взяла его большую, единственную свободную от гипса ладонь в свои руки. Пальцы Сергея были тёплыми. Из глаз Сони безудержно хлынули слёзы. Она склонилась над ним, нежно положила голову на его грудь и закрыла глаза…
Эпилог
Элеонора Аркадьевна медленно открыла глаза. За окном простирался всё тот же холодный столичный апрель — робкие лучи утреннего солнца едва пробивались сквозь ветви ещё голых московских деревьев.
Она тяжело приподнялась на локте, оперлась на подушку и огляделась вокруг. Бесконечные книжные полки вдоль стен, строгий чёрно-белый портрет мужа на комоде, раскрытый вчерашний сценарий на столе — всё было на своих местах. Но в груди осталась странная, давящая пустота.
Сон. Это был всего лишь долгий, невероятно детальный сон?
Она провела ладонью по лицу, резко встряхнула головой, пытаясь забыть остатки навязчивого сновидения. Перед глазами всё ещё отчётливо стояла та последняя картина: заплаканная Соня у постели искалеченного Сергея в тишине больничной палаты. Всё это было так ярко, так пронзительно реально, словно она сама прожила чужую, полную драматизма и жертвенности жизнь.
Женщина спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и встала. Сделала несколько шагов к окну, провела пальцами по прохладному стеклу. Внизу, на тротуаре, дворник в комбинезоне лениво подметал опавшие прошлогодние листья.
Элеонора Аркадьевна вздохнула, отошла от окна и снова опустилась на кровать, уставившись в потолок. Что же это было? Простая игра воображения или…
За окном, разбивая звенящую утреннюю тишину, весело и беззаботно зачирикали воробьи. Она невольно улыбнулась, услышав их щебет. День неумолимо начинался — и нужно было собираться на работу, в театральный институт, навстречу реальным делам. Сегодня у неё первая пара со второкурсниками: разбор «Вишнёвого сада», отработка эмоциональных состояний и проверка этюдов.
Она решительно поднялась, подошла к шкафу и распахнула дверцу. Пора было оставить этот сон в прошлом и вернуться к реальной жизни. Она уже знала, что на занятии обязательно затронет тему подлинных чувств — как научить студентов отличать сценическую страсть от настоящего переживания, как вложить в их молодые души понимание, что истинная сила актёра не в технике, а в способности любить и сопереживать по-настоящему.
Следующие пару недель этот сон никак не уходил из её головы. Элеонора Аркадьевна помнила всё до мельчайших деталей: Бабу Пашу, которая тогда помогла Соне с работой, первые неудачи с трудоустройством и белоснежные каллы в трёхлитровой банке — даже их тонкий, едва уловимый аромат.
И вот сегодня она шла в институт с особым трепетом. Лёгкий ветерок играл полами её строгого пальто, а каблуки чётко отбивали ритм по асфальту. В приёмной комиссии как раз начинался второй отборочный тур для поступающих абитуриентов.
Поднявшись по парадной лестнице, Элеонора Аркадьевна поправила очки и окинула взглядом коридор. Здесь толпились взволнованные юноши и девушки: кто-то нервно листал сценарий, кто-то повторял текст перед зеркалом, а пара абитуриентов в углу тихо репетировала дуэт, жестикулируя и перешёптываясь.
Элеонора Аркадьевна остановилась, задумчиво склонила голову, наблюдая за ними. В памяти снова всплыл образ приснившейся Сони — её горящий взгляд, полная самоотдача, когда она играла на сцене.
«Вот бы найти хотя бы одного такого, — подумала про себя она. — Кто готов гореть на сцене так же искренне и безраздельно…»
Она расправила плечи и направилась к двери аудитории, где уже начинался просмотр. У входа её окликнула секретарша:
— Элеонора Аркадьевна, здравствуйте, вы как раз вовремя! Вам чайку принести?
— Спасибо, Лидочка, — мягко улыбнулась Элеонора Аркадьевна. — Пока не надо.
Глубоко вздохнув, она открыла дверь и вошла в аудиторию. В зале уже сидели два аспиранта и один преподаватель по сценической речи — Майя Карловна. Элеонора Аркадьевна обвела коллег внимательным взглядом и произнесла спокойно, но твёрдо:
— Ну что же, господа, начнём?
Абитуриенты шли один за другим, но почему‑то у опытного педагога они не оставляли абсолютно никаких эмоций. Молодые люди читали заученные басни Крылова, пафосно декламировали стихи Блока и Есенина, но за всеми этими натренированными жестами Элеонора Аркадьевна видела лишь пустоту и желание казаться, а не быть. Она подавила зевок, поправила очки и невольно вздохнула: ей становилось откровенно скучно.
Но вот в аудиторию вошла следующая девушка — и Элеонора Аркадьевна мгновенно подобралась. Спина выпрямилась, взгляд сосредоточился. Она сразу вспомнила её: ещё во время первого отборочного тура эта абитуриентка чем‑то зацепила её — каким‑то странным, глубоким и раненым взглядом, в котором сквозило удивительное благородство. Тогда Элеонора Аркадьевна даже пошла на профессиональную хитрость: попросила её не уходить после выступления, а остаться и посидеть в глубине аудитории, чтобы просто посмотреть на бездарности и понять, как играть точно не надо.
«Как же её фамилия?» — напрягла память Элеонора Аркадьевна, прищурившись и разглядывая стоящую у авансцены девушку в скромном светлом платьице. Она слегка наклонилась вперёд, опираясь локтями о стол, и всмотрелась внимательнее. — «Хм, кажется… Зайцева. Точно, Зайцева Александра».