Еще один шанс (СИ), стр. 44
Соня стояла у зеркала в боковом проходе, бережно поправляя воздушные кружева на рукаве белого платья Ларисы Дмитриевны. Сердце колотилось, да и руки слегка подрагивали. Вглядываясь в своё отражение сквозь яркие лампы гримёрного столика, она мысленно воспроизводила предстоящий спектакль, кадр за кадром. Тяжёлое предчувствие чего‑то огромного и необратимого сжимало грудь, словно невидимая рука.
«Господи, только бы не забыть слова в финальном монологе, — испуганно подумала Соня, восстанавливая в памяти тончайшие мизансцены второго акта. — Только бы точно поймать тот звенящий, трагический надрыв, когда Лариса понимает, что её предали абсолютно все. Что она для них — просто дорогая вещь, красивая игрушка».
От мысли, что в зале, среди сотен незнакомых глаз, будут Сергей и Мария Ивановна, по спине пробежала лёгкая дрожь, будто кто‑то невесомо провёл ледяным пальцем. Ей было невероятно важно сыграть эту роль без единой фальшивой интонации — не ради каких‑то преференций, а ради них.
— Бравицкая, ради бога, не дёргайся, я же тебе сейчас стрелку на левом глазу прямо до уха проведу! — ворчала тётя Люся, седовласая гримёрша, беря в руки пуховку с рисовой пудрой.
— Извините, тёть Люсь, нервы, — шепнула Соня.
А внутри неё Элеонора Аркадьевна уже настраивала свой незримый камертон, безмолвно чеканя: «Спокойно, Софья. Никакой жалости к себе на сцене. Не смей играть банальные женские слёзы — Островский писал не об этом. Твоя Лариса должна умереть с гордо поднятой головой, как истинная аристократка, вырвавшаяся из грязного купеческого торга. Держи спину прямо, руки свободны. Ты — породистая птица в этой клетке».
Соня мысленно приняла этот жёсткий, но спасительный совет, ощутив, как внутри расправляются невидимые крылья.
Мимо стремительно промчался Паратов — статный, холёный актёр в белоснежном кителе, на ходу застёгивая портупею.
— Сонечка, умоляю вас: в третьем акте на романсе не форсируйте звук! Помните, я в этот момент ухожу в глубь сцены, поймайте мою интонацию, — бросил он на ходу и скрылся в соседней гримёрке.
— Постараюсь, Володя, — отозвалась она, чувствуя, как паника медленно уступает место холодному творческому азарту.
Вдруг по коридору пронёсся зычный, испуганный голос администратора Олега:
— Товарищи актёры! Всем срочно собраться в одиннадцатой гримёрной! Михаил Иванович идёт! Быстрее, товарищи!
Труппа мгновенно зашевелилась и высыпала из своих комнат, словно муравьи из потревоженного муравейника. Актёры в тяжёлых кринолинах, сюртуках и купеческих поддёвках поспешно потянулись в просторное помещение. Хоть эта гримёрная и называлась большой, в ней сразу стало тесно: повсюду шуршали шёлковые юбки, шелестели сюртуки, а взволнованный шёпот заполнял пространство.
Соня встала чуть сбоку, прислонившись к стене. Дверь распахнулась, и вошёл художественный руководитель — Михаил Иванович. Он небрежно скинул на стул свой промокший под дождём плащ, оставшись в строгом тёмном костюме с орденской планкой на лацкане. За его спиной, точно преданная тень, маячил Олег, нервно прижимая руки к груди.
Худрук обвёл притихшую труппу долгим взглядом. В помещении моментально воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном бьют по стеклу капли весеннего дождя.
Он выдержал долгую, многозначительную паузу, опустил руки в карманы брюк и заговорил — тихо, но его глубокий, бархатный баритон разлился по комнате, достигая каждого уголка не такого уж большого помещения.
— Ну что, господа… — он понимающе усмехнулся, используя это старомодное, чисто театральное обращение. — Вижу, вас мандраж пробирает? У Кнурова вон борода дрожит, — заметил он, — а Карандышев очки никак на носу не удержит. И это вполне нормально. Тот, кто перед премьерой не волнуется, — тот обычный ремесленник, а не художник.
Он сделал два шага вперёд, и его голос обрёл ту самую пламенную, звенящую силу, от которой у каждого из присутствующих здесь по спине побежали мурашки.
— Сегодня в зале будет сидеть много уважаемых людей. В первых рядах, как обычно, расположится весь партийный актив. Но я хочу, чтобы сегодня вы забыли про них! Запомните: сегодня вы выйдете на сцену не сдавать отчёт. Сегодня вы выходите к людям. Да, именно так.
Михаил Иванович резко вынул руку из кармана и властно указал пальцем в сторону сцены.
— Там, в зале, сегодня будет сидеть московская публика. Простые рабочие, инженеры, учителя, водители такси, которые отдали свои кровные деньги, чтобы прийти к нам в этот дождливый вечер. Они придут за эмоциями. Они хотят увидеть, как разрывается в клочья живая человеческая душа, как она бьётся, сопротивляется, не сдаётся! Островский создал не бытовую драму про волжское купечество — он создал трагедию о чистоте, которую этот циничный мир капитализма пытается купить за золото!
Худрук повернулся и посмотрел прямо в глаза Сони. Его взгляд смягчился, но в глубине зрачков по‑прежнему горела строгая требовательность.
— Сонечка… Именно на тебя сегодня придет смотреть вся театральная Москва. Твоя героиня — это раненая чайка. Не вздумай играть сегодня обычную несчастную девицу. Сыграй женщину, которая предпочла гибель пошлости и фальши. Выдай им сегодня такую глубину боли, чтобы зал замер, затаив дыхание, а потом — разрыдался!
И запомните товарищи, ещё раз повторяю для всех: мы — классический театр. За нашими спинами не кто‑нибудь, а — Щепкин, Станиславский, Ермолова! Покажите им всем, какая кровь течёт в наших жилах!
Михаил Иванович резко выдохнул, его лицо разрумянилось от ораторского воодушевления. Он хлопнул в ладоши — звук раскатился по комнате, словно удар колокола:
— А ну ка, расправили плечи! Собрались! Кнуров, держи фасон, ты же миллионщик! Карандышев — выдай на сцене обиду маленького человечка! Софья…! — он махнул рукой, поняв, что ей точно ничего пояснять не нужно. — Ну, ни пуха ни пера вам, мои дорогие!
— К чёрту! — единым, мощным выдохом отозвалась вся гримёрная.
Михаил Иванович коротко, по‑отцовски кивнул всем, подхватил свой плащ и вышел. Труппа, охваченная вдохновением, с горящими глазами, устремилась из гримёрной — готовиться к представлению.
Как и все, Соня поспешила к себе в гримёрку, чтобы в оставшиеся минуты побыть в тишине и собраться с мыслями. Но не успела она даже присесть в кресло, как дверь без стука распахнулась.
В комнату влетела Лиза Егорова — исполнительница роли Хариты Игнатьевны, сценической матери Сони. Лиза была уже в полной «боевой готовности»: пышное платье героини, богато украшенное кружевами, шуршало при каждом шаге, в ушах поблёскивали бутафорские серьги, а глаза горели лихорадочным блеском. Она заговорщицки посмотрела на Соню.
— Представляешь, подруга, — начала она, едва сдерживая возбуждение, — помнишь Верку из живописно‑декорационного цеха? Ну, ту, которая бутафорию красит? Так вот, её буквально полчаса назад, прямо перед речью Михаила Ивановича, застали с нашим Володей! Они там стояли и целовались… — Лиза на мгновение умолкла и прижала ладонь ко рту, словно не в силах поверить в случившееся. — А у него, между прочим, жена в Минкульте работает! Какой скандал разразится, если до худрука дойдёт! Наш старик интриг в труппе на дух не переносит. Что теперь будет? Её же мигом из комсомола исключат!
Соня невольно поморщилась, представив напыщенного Володю, который играл Паратова — с его вечной снисходительной улыбкой и нарочито важным видом — в объятиях той самой Верки.
— А ещё до меня дошли слухи, — Лиза понизила голос, словно раскрывая государственную тайну, и двинулась чуть ближе к Соне, шурша тяжёлыми кружевами платья, — двое рабочих сцены не поедут с нами на гастроли! Завпост в ярости, кричит: у нас ведь декорации сложные, а монтировать некому! Поговаривают, один из монтировщиков снова сорвался и ушёл в запой — его в прошлую пятницу застали в невменяемом состоянии. А у второго жена на сносях, вот‑вот родить должна, и тот наотрез отказался куда‑то ехать. Вот Михаилу Ивановичу лично пришлось вычеркнуть их из списков. Ох, чую, хлопот нам прибавится на гастролях с разгрузкой!