Еще один шанс (СИ), стр. 45

Соня удивлённо покачала головой, удивляясь, как её партнёрша по сцене успевает собирать все последние сплетни театра с такой скоростью. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны ехидно заметил: «Какая поразительная осведомлённость о жизни технического персонала у неё».

— Да уж, вот это новости… — задумчиво протянула Соня. — Главное, чтобы к вечеру все декорации были на своих местах.

— Да плевать на эти декорации, ты, Сонечка, слушай лучше дальше, — отмахнулась Лиза, поправляя бутафорскую серьгу. — Ведь это же ещё не всё! Представляешь, тут выяснилось…

Она не успела договорить, как без всякого стука вошла строгая тётя Люся. Гримёрша, отдавшая театру без малого тридцать лет, держала в руках палитру. Водрузив на нос массивные очки, она окинула Лизу и Соню взглядом, в котором читался многолетний опыт, и недовольно поджала губы.

— Так, Егорова, марш отсюда! — властно, но без злобы скомандовала она, мягко отстраняя девушку от стола. — Расселась тут и мешаешь работать! Человеку через час на сцену выходить, а ты ей голову забиваешь разными глупостями! Соне настраиваться надо, в образ входить, а не твои сплетни слушать. Давай‑ка пошевеливайся, пошевеливайся! Я через десять минут зайду — будем румяна накладывать, а то выглядишь будто привиденье, честное слово!

Лиза шутливо вскинула руки и, шурша пышными юбками, лукаво подмигнула Соне:

— Всё, всё, ухожу! Не сердитесь.

Дверь за ней тихо закрылась, и в гримёрной воцарилась особая тишина — лишь гудел яркий люминесцентный светильник, да изредка доносился отдалённый гомон закулисья.

Тётя Люся подошла, бережно приподняла подбородок Сони и принялась точными, выверенными движениями накладывать последние штрихи.

— Не слушай ты её, деточка, — уже совершенно другим, более мягким голосом произнесла гримёрша, припудривая ей лоб. — Такие, как Егорова, в театре были и будут — треплют своим языком почём зря. Ты лучше слушай своё сердце. Оно не ошибается никогда — я-то точно знаю.

А где‑то на окраине Москвы, в одном из спальных районов, приготовления к походу в театр начались ещё в середине дня. Для Марии Ивановны посещение столь громкой премьеры в партере Малого театра было почти что событием государственной важности.

В маленькой двухкомнатной квартире с самого обеда царила предпраздничная суматоха: из спальни мамы то и дело раздавались шорох вешалок, вздохи и шуршание тяжёлых тканей. Сергей, уже гладко выбритый и в отглаженной белой рубашке, стоял на кухне у окна и курил, задумчиво глядя на струи дождя.

— Серёженька, ну‑ка иди скорее, посмотри! — наконец раздался её взволнованный голос.

Он потушил сигарету и вошёл к ней в комнату. Мария Ивановна стояла перед зеркалом трюмо в том самом синем крепдешиновом платье с люрексом — в прошлый раз подруги долго обсуждали его в театральных кулуарах. Синяя ткань мягко переливалась в свете лампы, а аккуратные седые кудри были уложены в строгую причёску.

— Ну как? — она слегка всплеснула руками, робко заглядывая сыну в глаза. — Не слишком вызывающе? Всё‑таки партер, лучшие места! Там наверняка будет вся профессура, министерские, да критики столичные… А вдруг я встречу мою старую знакомую, Анну Петровну? Она ведь тоже страстная любительница театра — не простит мне ни малейшей оплошности. Мы с тобой, сынок, должны произвести самое благоприятное впечатление!

— Мамуль, ты у меня настоящая королева, — искренне улыбнулся Сергей, подходя ближе и бережно обнимая её за плечи. — Куда там этой Анне Петровне.

— Ох, знаю ведь, что врёшь, но приятно, — щёки Марии Ивановны порозовели, однако она немного успокоилась. Женщина повернулась к туалетному столику и взяла в руки заветный гранёный флакончик.

— Итак, теперь парфюм. Как думаешь, «Красная Москва» или рижская «Камея»? «Красная Москва» — это, конечно, классика, благородно, но «Камея» сейчас в таком дефиците, она тоньше, шлейф у неё такой… театральный. Пожалуй, выберу Ригу. В партере душные ароматы — это дурной тон, Серёженька. Запомни это.

Она сделала несколько аккуратных пшиков на запястья и за ушами, и по комнате разлился тонкий, чуть терпкий аромат весенних трав — словно в воздухе повисло ожидание чего-то волшебного.

— А теперь займёмся тобой, — Мария Ивановна строго окинула сына взглядом человека, не понаслышке знакомого с театральными традициями. — Костюм тёмный приготовил? Брюки со стрелками отутюжены, надеюсь? Гуталин на туфлях уже высох? Помни: театр начинается с вешалки, а мужчина в театре — с обуви.

Она подошла к нему, поправляя воротничок его рубашки, и заговорила спокойным голосом, словно давая важное жизненное наставление:

— В антракте, когда выйдем в фойе, держись уверенно. Плечи расправь, веди меня под руку степенно, не торопись. Свою шофёрскую привычку широко шагать оставь за дверями театра. Там, сынок, публика особенная — каждый твой жест непременно будут оценивать. Если встретим кого из моих знакомых, отвечай спокойно, вежливо. Пусть знают, какого сына я воспитала. И… про Соню. Если удастся встретиться, на людях никаких фамильярностей. Она сегодня для всех — Софья Николаевна Бравицкая, ведущая актриса, прима, понимаешь, о чём я? А мы — её преданные зрители. Всё ясно?

— Понял, мамуль, всё сделаю, как надо, — серьёзно кивнул Сергей, тронутый её заботой.

— Ну вот и ладно.

Ровно в шесть они уже стояли в прихожей — нарядные, полностью готовые и заметно взволнованные. Сергей бережно завернул в плотную бумагу роскошный букет белоснежных калл — ему пришлось обойти три рынка, прежде чем он нашёл эти цветы, — а Мария Ивановна в последний момент поправила перед зеркалом шёлковую косынку, слегка пригладив её пальцами. Они переглянулись. Пора было выходить.

Такси плавно тронулось с места, слегка покачиваясь на мелких неровностях дороги и шурша шинами по залитому лужами асфальту. Сергей ещё вчера договорился со своим приятелем из таксопарка, чтобы тот отвёз их с мамой в театр на своей «ласточке». И вот сегодня ровно в шесть вечера, минута в минуту, его машина уже стояла у самого подъезда.

В салоне пахло безупречной чистотой и мятной свежестью советского освежителя. Славка, приятель Сергея, уверенно вёл машину, время от времени бросая лукавые взгляды в зеркало заднего вида на напряжённого друга. Сергей сидел на заднем сиденье неестественно прямо, боясь помять брюки, и бережно, словно хрупкую драгоценность, прижимал к груди букет, завёрнутый в плотную бумагу.

— Нет, ты только посмотри на него! — наконец не выдержал Славка, весело усмехаясь в усы. — Серёга, если ещё на пару сантиметров спину выпрямишь, головой в потолок упрёшься! Обычно он ходит в шофёрской куртке, руки в мазуте, а тут прямо граф! — рассмеялся приятель.

Мария Ивановна, сидевшая рядом с сыном, строго посмотрела на водителя:

— Слава, пожалуйста, не сбивай Серёжу с настроя. Мы не на рынок едем, а в Малый театр. Там публика соответствующая. Пусть учится держаться в интеллигентном обществе.

— Да я же шутя, — беззлобно рассмеялся Славка, плавно обходя плетущийся в правом ряду «Москвич». — Просто нашего Серёгу в таком виде не узнать. Ты, Серый, букет-то покрепче держи. А то на Неглинной сейчас такие лужи — растрясёшь свой гербарий.

— Ты на дорогу лучше смотри, балабол, — добродушно парировал Сергей на шутку приятеля. Весёлая болтовня друга отлично разряжала скопившееся внутри волнение.

— Смотрю, «ласточка» твоя сегодня бежит как надо. Не зря вчера амортизаторы поменял.

— Это да! — согласился таксист. — Что не сделаешь для друга — почти до ночи возился с ней, проверял каждую мелочь. — Славка хвастливо щёлкнул пальцем по ободу руля.

За окнами машины шумела вечерняя Москва, расплываясь в дождевых каплях. Зажигались первые фонари, а редкие прохожие под зонтами куда-то спешили по своим делам.

Машина Славки, подняв каскад брызг, уверенно свернула с Театральной площади в Щепкинский проезд и затормозила у скромной дубовой двери служебного входа Малого театра.

— Подожди минутку, Слав, не глуши, — попросил Сергей.