Еще один шанс (СИ), стр. 12
Баба Паша замерла, и в её глазах на мгновение отразился почти суеверный страх. Она перекрестила бы Соню, если бы не висел над прилавком портрет Ильича.
— Профессионально, говоришь… — прошептала она. — Пропала ты, девка. Сцена — она ведь как трясина: раз ногу поставила, считай, по макушку засосало. Будешь теперь между эклерами и Шекспиром метаться, пока сердце не порвёшь.
Она вдруг протянула руку и накрыла ладонь Сони своей — шершавой, пахнущей хлоркой и старой кожей.
— Только помни девонька: здесь у тебя тыл. Если там, на подмостках, сожрут и не поперхнутся — возвращайся. Буфет всегда всех прощает. Здесь ты просто Софья, и чай у тебя всегда горячий.
Соня накрыла руку старухи своей. В этот момент Элеонора Аркадьевна внутри неё впервые почувствовала нечто забытое — простую человеческую благодарность, не требующую аплодисментов.
На следующее утро репетиционный зал встретил Соню не привычным творческим хаосом, а звенящим напряжением. Михаил Григорьевич сидел в своём кресле, неподвижный и мрачный, словно каменное изваяние. Перед ним на сцене уже стояли Вадим и Света, переминаясь с ноги на ногу.
— Явилась, — не поднимая глаз от сценария, бросил режиссёр. — Фартук сняла? Хорошо. Вставай в центр.
Соня вышла на середину сцены. Она чувствовала, как Элеонора Аркадьевна внутри неё подобралась, предчувствуя подвох. Режиссёрский прищур Михаила Григорьевича не обещал лёгкой прогулки.
— Слушай вводную, — он наконец поднял голову. — Вчерашний обморок — в корзину. Это было слишком… картинно. Слишком «по-актерски». Сегодня мы меняем акценты. Дуняша не боится упасть в обморок, она его имитирует. Она — маленькая хищница, которая дрессирует Яшу. Вадим, наступай на неё. Света, ты выходишь слева и мешаешь ей.
Это была откровенная «проверка на вшивость». Ломать выстроенную вчера мизансцену за пять минут до начала — классический приём, чтобы выбить почву из-под ног у дилетанта.
— Но, Михаил Григорьевич, мы же вчера… — начал было Вадим, но осёкся под ледяным взглядом мастера.
— Репетировать! — рявкнул тот. — Софья, текст тот же, нутро — другое. Покажи мне не жертву, а игрока. Начали!
Соня замерла на долю секунды. В её голове пронеслись сотни подобных репетиций из «прошлой» жизни. Она не стала спорить. Она просто медленно, вызывающе медленно поправила воображаемый локон и посмотрела на Вадима не снизу вверх, а чуть свысока, с той самой едва уловимой наглостью горничной, которая знает себе цену.
Соня не моргнула и глазом. Внутренняя Элеонора Аркадьевна лишь усмехнулась: «Ломаете мизансцену, голубчик? Что ж, поиграем в кошки-мышки».
Вадим, сбитый с толку резкой сменой задачи, начал наступать на неё грубо, почти неуклюже. Света, почуяв неладное, выскочила слева, пытаясь перетянуть внимание на себя лишней суетой. Но Соня стояла неподвижно, как скала.
— У меня руки дрожат… — произнесла она.
Но это не был вчерашний лепет перепуганной пташки. Голос прозвучал низко, с ленцой и едва скрытым вызовом. Она не отступила перед Вадимом — она подалась ему навстречу, заставив того на секунду запнуться.
— Я в обморок упаду! — Соня вскинула руку к лицу, но не чтобы прикрыться, а чтобы театрально, почти издевательски продемонстрировать свою «тонкую натуру».
Она поймала взгляд Светы, которая уже открыла рот для своей реплики, и одним коротким, ледяным прищуром буквально «пришила» её к месту. Света осеклась. Сейчас Соня доминировала на сцене, не сделав ни одного лишнего движения.
— Я такая чувствительная… — Соня медленно перевела взгляд на Вадима. В её глазах не было страха, в них читался расчет. — Душа у меня такая тонкая…
Она начала оседать, но не как сломленный цветок, а как опытная танцовщица, точно знающая, в чьи руки сейчас упадет. Она буквально заставила Вадима подхватить себя, превратив его из атакующего в подставку для своего триумфа.
— Стоп! — голос Михаила Григорьевича прозвучал как выстрел.
Он медленно поднялся, тяжело опираясь на подлокотники кресла. Секунду он молча смотрел на Соню, которая, едва почувствовав опору, мгновенно выпрямилась и холодным, профессиональным движением поправила платье.
— Это… — режиссер запнулся, вытирая пот со лба. — Это было не по-ученически. Ты не просто сменила задачу, ты подчинила себе партнеров. Ты их «съела», Софья. Живьем съела.
Он подошел к краю сцены, глядя на неё снизу вверх.
— Значит так. Забудь про вводную. Играй, как чувствуешь. Я не знаю, кто тебя учил, девонька, но это школа высшего пилотажа. Такая пластика… такая внутренняя тишина…
Он замолчал, а потом добавил, понизив голос так, что услышала только она:
— Ты ведь не буфетчица, Соня. Ты — большая беда для этого театра. Потому что после тебя на массовку смотреть тошно будет.
После утренней репетиции Соня посетила уже ставший ей родным буфет. Сегодня воздух тут казался наэлектризованным. Новость о «буфетчице, которая умыла Вадима», разлетелась по театру быстрее, чем успел бы закипеть титан с водой.
У стойки сгрудились три актрисы из массовки — те самые, что обычно цедили кофе с таким видом, будто делают одолжение всему мирозданию. При виде Сони разговор мгновенно стих, сменившись колючим, прицельным молчанием.
— О, а вот и наша новая прима, — первой не выдержала долговязая блондинка с густо накрашенными ресницами, картинно помешивая ложечкой полупустой стакан. — Слышали, девоньки? Оказывается, чтобы играть Чехова, теперь достаточно уметь правильно нарезать докторскую колбасу.
— И то верно, — подхватила вторая, небрежно поправляя локон. — Какая экономия для бюджета! Зачем заканчивать Щукинское, если можно просто постоять за прилавком и «надышаться пылью сцены»?
Соня невозмутимо прошла к стойке буфета. Элеонора Аркадьевна внутри неё лишь лениво зевнула — за свою долгую жизнь она видела тысячи таких «кухонных» драм и знала: зависть — это самый искренний вид признания.
— Дамы, если вы закончили с рецензией на мой дебют, то, может быть, дадите спокойно пообедать той, кто умеет резать докторскую? — Соня взяла чистый поднос и принялась выбирать, что же взять, дабы утолить голод. — Или вы сегодня питаетесь исключительно слухами? — добавила она, саркастически им улыбнувшись.
— Хамишь, милочка? — блондинка сузила глаза. — Ты думаешь, если Миша разок на тебя глянул, то ты уже в штате? Да таких, как ты, здесь пачками съедали. Поиграет и выбросит обратно к твоим пирожкам.
— Чтобы меня съесть, у вас зубы коротковаты, — ровно произнесла она. — А Михаил Григорьевич смотрит не на тех, кто в штате, а на тех, кто в образе. А вы так и будете до старости продолжать репетировать роль «обиженных на судьбу неудачниц»!
Актрисы поперхнулись заготовленными колкостями. Баба Паша, всё это время молча сидевшая в углу, вдруг громко крякнула и с грохотом поставила на стойку вазочку с сахаром.
— Ну чего застыли, как памятники беспризорникам? — гаркнула на них старушка. — Человек вам дело говорит. Так что кофе выпили — берите свои стаканы и тащите на мойку! Нечего мне тут витрину загораживать. Раскудахтались, понимаешь, сравнивают себя с настоящим талантом!
Массовка, обжёгшись о ледяное спокойствие Сони и бас бабы Паши, поспешно ретировалась к выходу, рассыпая на ходу ядовитый шёпот.
— Ну ты, Софка, даёшь… — проворчала баба Паша, когда дверь захлопнулась. — Ишь, как ты их приложила. Только берегись теперь: эти змеи тебе в туфли битого стекла натолкут, глазом моргнуть не успеешь.
Вернувшись в общежитие, Соня чувствовала себя так, словно по ней проехал грузовик. Эмоциональное истощение после репетиции навалилось свинцовой гирей, придавив к земле.
Она уже собиралась повесить пальто на гвоздик у двери, как пальцы наткнулись на что-то инородное в глубоком кармане. Там лежал маленький, небрежно сложенный клочок серой обёрточной бумаги.
Соня развернула его под тусклым светом настольной лампы. На листке торопливым, летящим почерком, явно изменённым, было нацарапано всего несколько слов: