Еще один шанс (СИ), стр. 13
«Береги костюм. Галка затаила злобу. Завтра на прогоне будет подвох. И не пей воду из чужих стаканов».
Элеонора Аркадьевна внутри неё невольно усмехнулась. Старое доброе закулисье… Оно не меняется веками: хоть в девятнадцатом столетии, хоть в семьдесят седьмом. Стекло в пуанты, подрезанные завязки корсета, сплетни за спиной. Галка — та самая блондинка из буфета — оказалась предсказуемой до скуки.
Но кто-то из этой ядовитой стаи всё же решил подать голос. Значит, не все там «змеи», кто-то разглядел в Соне человека, а не только конкурентку.
— Сонька, ты чего там застыла? — Верочка, уже облачённая в весёленькую ночную сорочку, с любопытством высунулась из-под одеяла. — Опять письмо из дома?
— Нет, Верочка, — Соня спокойно скомкала записку и бросила её в мусорное ведро. — Это просто напоминание о том, что в театре нужно иметь глаза даже на затылке.
Она присела на кровать, и в её взгляде снова проступила та самая сталь. Галка думает, что она сражается с беззащитной буфетчицей? Что ж, завтра её ждёт большой сюрприз. Элеонора Аркадьевна слишком долго была королевой этого гадюшника, чтобы проиграть какой-то девице из массовки.
День прогона наступил с запахом валерьянки и застоявшегося грима. В коридорах шептались: Смоктуновский уже в ложе. Соня вбежала в костюмерную за пять минут до выхода, схватила вешалку с платьем Дуняши и похолодела.
Кто-то щедро плеснул на нежно-голубой подол жирных чернил. Огромная клякса на самом видном месте — выйти в таком под свет софитов означало неминуемый провал, позор и немедленное изгнание обратно к котлетам.
Галка, стоявшая у зеркала, мазнула по Соне торжествующим взглядом и ядовито прищурилась:
— Ой, Сонечка, какая незадача! Неужели у тебя ручка потекла? Как же ты теперь перед Иннокентием Михайловичем покажешься? Прямо «чернильная душа»…
Соня ничего ей не ответила. Элеонора Аркадьевна внутри неё не знала паники — она знала что такое импровизация. Взгляд упал на корзину с реквизитом, где лежали белые кружевные салфетки и стопка накрахмаленных фартучков для массовки.
За три минуты до звонка Соня совершила маленькое чудо. Она не стала оттирать чернильное пятно. Девушка схватила широкий белый фартук, резко оборвала у него лишние завязки и заколола его поверх подола так, что он превратился в изящную, чуть кокетливую деталь наряда. Чернила были надёжно скрыты под слоем белизны, а образ Дуняши приобрёл неожиданную глубину — теперь она выглядела не просто горничной, а горничной, которая из кожи вон лезет, чтобы казаться «чистенькой» и «благородной».
Когда Соня вышла на сцену, в зале воцарилась тишина. Она чувствовала на себе взгляд из темноты — внимательный, цепкий взгляд Смоктуновского.
— У меня руки дрожат… Я в обморок упаду! — выдохнула она, и её пальцы судорожно вцепились в этот самый новый, белоснежный фартук.
Этот жест — нервное теребление ткани — стал идеальной точкой в её сценическом образе. После показа Михаил Григорьевич влетел за кулисы, раскрасневшийся и сияющий.
— Гениально! Софья, кто придумал фартук? Этот акцент с тереблением кружева — Смоктуновский в восторге! Он сказал, что это лучшая Дуняша, которую он видел за последние десять лет. Живая, нервная, настоящая!
Галка в углу позеленела от злости и выронила пудреницу. А Соня, медленно расстегивая булавки, посмотрела на чернильное пятно, скрытое под белизной.
— Спасибо, Галочка, — негромко произнесла она, проходя мимо застывшей актрисы. — Твой «подвох» добавил моей роли того самого контраста, которого так не хватало.
Гримёрка, пропахшая пудрой, дешёвым лаком для волос и волнением, затихла, как только на пороге возникла его фигура. Смоктуновский вошёл мягко, почти бесшумно, кутаясь в свой неизменный серый шарф. Михаил Григорьевич семенил следом, сияя так, будто лично изобрёл систему Станиславского.
— Софья… — негромко, с той самой неподражаемой, чуть надтреснутой интонацией произнёс Иннокентий Михайлович.
Соня, всё ещё в своём «чернильном» платье с кружевным фартуком, медленно поднялась от зеркала. Элеонора Аркадьевна внутри неё замерла. Сердце предательски ёкнуло: «Кеша…». Ей нестерпимо захотелось поправить ему воротник, как она делала это десятки раз в прошлой жизни, и иронично спросить: «Ну что, милый, опять переигрываешь паузу?»
Но она лишь опустила глаза, изображая подобающее случаю смущение.
— Здравствуйте, Иннокентий Михайлович, — тихо ответила она.
— Знаете, деточка, — Смоктуновский подошёл ближе, игнорируя застывших в углу актрис массовки. — Я шёл сюда, чтобы сказать вам банальность о таланте. Но когда увидел ваш жест с фартуком… это теребление кружева… — Он на мгновение замолчал, вглядываясь в её лицо с пугающей проницательностью. — Я знал только одну женщину, которая так работала с деталями. Но она… ушла от нас. Удивительное, почти пугающее эхо её почерка.
В гримёрке стало слышно, как гудит люминесцентная лампа. Галка в углу прикусила губу до крови.
— Я сейчас репетирую в Малом «Царя Фёдора», — продолжал он, не сводя с неё глаз. — И мне позарез нужна Ирина. Не та, что «играет» святость, а та, что есть сама тишина.
Михаил Григорьевич говорит, вы — буфетчица? — Он коротко, сухо рассмеялся. — Какая нелепость. Приходите завтра в десять к служебному входу Малого. Я договорюсь о пропуске. Посмотрим, умеете ли вы так же красноречиво молчать в других декорациях.
Он чуть склонил голову, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло что-то личное, почти узнающее.
— До завтра, Софья. И не забудьте свой фартук. В нём больше правды, чем во всём гардеробе этого театра.
Он вышел так же внезапно, как и появился, оставив после себя шлейф дорогих сигарет и звенящий ужас в глазах коллег. Соня осталась стоять у зеркала, сжимая край кружева.
Первый акт закончился. Завтра начиналась настоящая игра.
Глава 7
Михаил Григорьевич запер дверь кабинета на защёлку — жест в тв театральных кругах красноречивый. Он грузно опустился в кресло, жестом велел Соне сесть напротив и долго молчал, разглядывая её так, словно видел перед собой не вчерашнюю буфетчицу, а заграничную шпионку, успешно внедрившуюся в его владения.
— Ну что, Софья… — тяжело вздохнул он, протирая очки краем пиджака. — Завтра в десять. Малый театр. Святая святых. Ты хоть понимаешь, куда тебя Кеша зовёт? Это тебе не наш провинциальный «Гамлет» для пионерской аудитории. Там даже пыль на кулисах хранит память о Ермоловой, а закулисные страсти такие, что сами Борджиа позавидовали бы их размаху.
Он подался вперёд, и голос его перешёл на доверительный шёпот.
— Слушай меня внимательно. В Малом тебя сожрут раньше, чем ты успеешь поздороваться с вахтёром, если хоть на секунду покажешь слабость. Совет первый — молчи. У тебя это, к слову, и так получается пугающе хорошо, так вот там это станет твоим единственным спасением. Не вздумай умничать, не лезь со своими трактовками, пока сам Смоктуновский не спросит. Там сидят такие старики сцены — молодых актрис они на завтрак жуют. Для них ты всего лишь очередная выскочка.
Соня слушала, сложив руки на коленях, как прилежная ученица, принимающая наставление. Лицо её оставалось спокойным, почти покорным.
А внутри тихо усмехалась Элеонора Аркадьевна.
Коридоры Малого она знала лучше, чем этот старый режиссёр — собственный кабинет.
— Совет второй, — продолжал Михаил Григорьевич, поправляя манжеты. — Смотри на Смоктуновского. Только на него. Он твой щит. Если он в тебя поверил — остальные будут шипеть, но не укусят. Но помни: Кеша — гений, а гении капризны. Сегодня он в восторге от твоего фартука, а завтра ему вдруг покажется, что глаза у тебя не того цвета. Будь пластичной, как глина в руках мастера.
Он замолчал, вглядываясь в её невозмутимое лицо, и резко хлопнул ладонью по столу:
— И самое главное! Софья, ради всего святого, смени платье. И сними это кружево. Смоктуновский оценил правду жизни, но в Малом театре ценят породу. Оденься скромно, но так, чтобы было видно: ты пришла не из мхатовской подворотни, а из нашего театра. У тебя же есть что-нибудь… ну, поприличнее этого ситца? В театре, милая, встречают по одёжке. Пойми, ты ведь не на рынок идёшь, а в святилище искусства.