Еще один шанс (СИ), стр. 11

Режиссёр, не отрываясь от страницы, нетерпеливо махнул рукой:

— Ну хорошо, ведите. Снова будете предлагать мне взять на роль вашу бывшую сокурсницу Машу из областного ТЮЗа? — недовольно буркнул он.

— Нет, Михаил Григорьевич, — твёрже произнёс Костолевский, поправляя очки. — Это та самая девушка. Софья. О которой мы вам всё утро твердили. Возможная… претендентка на роль Дуняши.

Режиссёр наконец оторвался от пьесы и медленно, словно нехотя, поднял взгляд. Очки съехали на самый кончик носа, и над ними сверкнули пронзительные, бесконечно уставшие глаза профессионала.

Он смерил Соню взглядом — от белого накрахмаленного фартука, который она в спешке забыла снять, до невозмутимого лица. Секунда тишины, две… и вдруг репетиционный зал содрогнулся. Режиссёр откинулся на спинку кресла и разразился таким гулким, гомерическим хохотом, что пыль на старых кулисах, казалось, испуганно замерла в воздухе.

— Ой, не могу! — выдавил он сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — Дуняша! Гениально! Малышев, ты превзошёл сам себя. Ты мне решил подсунуть Дуняшу прямо из-под раздачи котлет? Она что, репетировала монолог, пока компот разливала?

Он снова зашёлся смехом, хлопая ладонью по колену.

— Свежая кровь! — простонал Михаил Григорьевич. — Я просил свежую кровь, а не свежую выпечку! — «Мариночка… где ты там?» — закричал он на весь зал, выискивая глазами свою помощницу. — Я же просил принести мне чаю.

Студенты стояли пунцовые, не зная, куда девать глаза. Вадим открыл было рот, чтобы возразить, но Соня мягко коснулась его локтя, заставляя замолчать.

Элеонора Аркадьевна внутри неё не злилась. О нет, она слишком часто видела подобные истерики мэтров. Она просто ждала, когда этот приступ самодовольства закончится, чтобы нанести свой удар.

Соня не стала ждать финала этой истерики. Пока Михаил Григорьевич вытирал слезы, заходясь в очередном приступе кашля, она вдруг преобразилась. Плечи чуть опустились, пальцы судорожно вцепились в край того самого кухонного фартука, а взгляд стал растерянным и восторженным одновременно.

— У меня руки дрожат… Я в обморок упаду! — произнесла она прерывающимся, капризным полушпотом.

Хохот режиссера оборвался так резко, будто ему перекрыли кислород. Он поперхнулся, закашлялся по-настоящему и замер, вытаращив глаза на «буфетную девчонку».

В зале повисла звенящая тишина. Студенты затаили дыхание.

— Я сегодня всё хожу и всё боюсь, что упаду в обморок, — продолжала Соня, и в её голосе зазвучала та самая томительная, пустая нежность Дуняши, которая вечно воображает себя барышней. — Я такая чувствительная… душа у меня такая тонкая…

Михаил Григорьевич медленно поправил очки, которые едва не слетели во время смеха. Он больше не смеялся. Он подался вперёд, вглядываясь в Соню так, словно видел её впервые в жизни.

— Повтори… — хрипло приказал он, и в этом коротком слове уже не было ни капли издевки. — С фразы «Я такая чувствительная». Только убери этот фартук, он мне обзор застит!

Соня рванула завязки фартука так, словно сбрасывала с себя не форму буфетчицы, а старую, опостылевшую кожу. Белое полотно упало к её ногам бесформенной грудой, и перед режиссёром осталась лишь тонкая, хрупкая фигурка в скромном платье.

— Вадим, — бросила Соня коротко, не выходя из образа.

Малышев, почуяв смену атмосферы, мгновенно включился. Он сделал шаг навстречу, превращаясь из студента в вальяжного, пахнущего заграничными сигарами Яшу.

— Огурчик! — небрежно, с наглым прищуром бросил он свою реплику.

Соня вздрогнула всем телом. Она не просто сыграла испуг — её плечи судорожно поднялись, а пальцы, лишившиеся фартука, теперь беспомощно перебирали складки платья.

— Я такая чувствительная… — выдохнула она, глядя на Вадима с такой смесью обожания и смертельного ужаса, что у Светы в углу перехватило дыхание. — Душа у меня такая тонкая… Я ужасно боюсь, что упаду в обморок!

Она покачнулась, и это не было театральным падением «на публику». Это было мягкое, бессильное оседание цветка, у которого переломили стебель. Вадим едва успел подхватить её за локоть.

Михаил Григорьевич вскочил с места. Карандаш, который он до этого судорожно сжимал, с тихим стуком покатился по паркету, но режиссёр даже не обернулся. Он замер, подавшись вперёд, вглядываясь в Соню сквозь стёкла очков, которые снова съехали на кончик носа.

— Стоп! — крикнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Не шевелитесь! Замрите!

В зале воцарилась звенящая тишина. Слышно было только, как гулко бьётся сердце Вадима и как тяжело, с присвистом, дышит режиссёр.

— Откуда? — наконец прохрипел он, медленно опускаясь обратно в кресло. — Откуда у девчонки из пирожковой эта… эта проклятая мхатовская пауза? Вадим, ты где её откопал?

Он потёр лицо ладонями, словно пытался проснуться.

— Снимите с неё это… это недоразумение, — он ткнул пальцем в сторону валяющегося фартука. — И завтра в десять на репетицию. В костюме.

Глава 6

Соня медленно наклонилась, подобрала с пола фартук и аккуратно перекинула его через руку. Жест был простым, но в том, как она выпрямилась — плавно, с достоинством, не терпящим суеты, — сквозила порода, которую невозможно имитировать.

Она уже дошла до тяжёлых бархатных кулис, когда почувствовала на затылке жгучий, почти физически ощутимый взгляд. Соня обернулась.

Михаил Григорьевич не смотрел в сценарий пьесы. Он сидел неподвижно, подавшись вперёд, и его глаза за стёклами очков сузились, превратившись в две острые щёлочки. В этом взгляде больше не было насмешек. Там поселилось профессиональное подозрение. Он изучал её не как удачливую дебютантку, а как сложный шифр, который никак не поддавался разгадке.

— Послушайте, милочка… — негромко, почти вкрадчиво произнёс он, и его голос эхом разнёсся по пустому залу. — Дуняшу вы дали блестяще. Но вот эта пауза перед обмороком… Откуда она у вас? Так выдерживать тишину учили только мхатовские «старики» сороковых годов. Техника… манера…

Он замолчал, подбирая слова, а потом добавил совсем тихо:

— Уж больно вы профессионально молчите для буфетчицы, Софья. Уж больно по-хозяйски на этих досках стоите.

Соня лишь едва заметно склонила голову, пряча в тени кулис вспыхнувший в глазах холодный блеск Элеоноры Аркадьевны.

— Наверное, надышалась театральной пылью, Михаил Григорьевич, — ровно ответила она. — Говорят, она заразна. До завтра.

Она скрылась в темноте коридора, оставив режиссёра наедине с его сомнениями. Михаил Григорьевич ещё долго сидел в пустом зале, вертя в пальцах сломанный карандаш и пытаясь вспомнить, где и когда видел этот поворот головы и эту невыносимую, королевскую уверенность в себе.

Когда Соня вошла в буфет, баба Паша даже не подняла головы от весов, на которых с аптекарской точностью взвешивала порции салата. Но по тому, как замерли её натруженные руки, стало ясно: она ждала.

— Ну что, «звезда пленительного счастья»? — проскрипела старушка, наконец взглянув на Соню. — К нам вернулась или уже в примы записали?

Соня молча подошла к стойке и принялась завязывать фартук. Узел на пояснице затянулся с привычным тугим хрустом, возвращая её из чеховского имения в советский общещепит.

— Взяли, баб Паш. На роль Дуняши. С завтрашнего дня репетиции в костюмах.

Старуха тяжело вздохнула и отставила салаты в сторону. Она долго всматривалась в лицо девушки, словно пыталась отыскать в нём прежнюю, «гомельскую» Соню, но видела лишь холодный блеск и ту самую прямую спину, которая никак не вязалась с кухонной утварью.

— Дуняша, значит… — баба Паша покачала седой головой. — Ролька маленькая, да зубастая. Ты смотри, Софья, Михаил Григорьевич — мужик тертый. Он фальшь за версту чует. Как он тебя принял-то? Небось, обсмеял сначала?

— Обсмеял, — Соня едва заметно улыбнулась, вспоминая гомерический хохот режиссера. — А потом замолчал. Так замолчал, баб Паш, что в зале муха бы оглохла. Сказал, что я профессионально молчу.