"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1192

— Я слушал, как вы просили, — начинает Лесс, вытирая пот со лба и устало улыбаясь. — Был в трактире, на рынке, даже у портных подслушал пару разговоров. Народ не жалует эридов, все говорят, что они холодные и бессердечные твари. Влезают в души людей и пьют нас, как звери, — парень опускает глаза и вдруг, спохватившись, смотрит прямо на меня, слегка смущенно. — Я не своими словами, вы не подумайте… Так в городе говорят. Вечерами шумят возле ворот, обсуждают, что никого из ваших впускать не будут.

Он нервно трет шею ладонью, ему явно неудобно от собственных слов. Пауза тянется, в кузнице слышно только, как Адарис разглаживает бумагу на столе, а мне не сразу удается найти, куда деть руки, словно все сказанное касается не кого-то абстрактного, а именно меня.

— А что с усмирителями? — голос у меня дрожит, но я спрашиваю, потому что нет больше сил сдерживать мучающий долгое время вопрос. — Тех, кого прислали?

Лесс пожимает плечами и мотает головой.

— Их послали как раз из-за того, чтобы утихомирить народ, — отвечает он, бросая взгляд в окно. — Сделали это тайно, потому что скорее всего не хотели, чтобы новости дошли до столицы. Усмирителей, что были из местных, прогнали давно. А вот когда прислали новых, с ними, я слышал, жестоко расправились.

В груди от его слов сдавливает тяжелый ком. Сарен… он ведь тоже был среди тех усмирителей. Если с ним случилось то же, что с остальными… Нет. Нельзя даже думать об этом, потому что внутри сразу все сужается так, что дышать трудно.

— Ты не знаешь, был ли среди них Сарен? — голос выходит тише, чем хотелось бы, потому что сердце мое падает все ниже.

— Я дал пару монет знакомому на рынке, — он передергивает плечами, словно отбрасывает что-то неприятное. — Он провел меня к месту, где сожгли тела усмирителей. Нашлось двенадцать тел и двенадцать жетонов. Жетона Сарена среди них не было.

От этих слов немного отпускает. Если Сарена нет среди убитых, то шанс найти его живым все еще есть.

— Как так выходит, — спрашивает Адарис, слегка наклоняя голову, пытаясь поймать в словах что-то ускользающее, — что в Арвалисе творится то же, что и здесь? Слуги у нас в замке не покидают стены, но говорят теми же словами, как по одной записке читают. Кто-то специально настраивает людей против эридов. И этот кто-то сидит не в Арвалисе, а здесь, прямо внутри этих стен.

Он откладывает бумагу и подходит ближе, кладя ладонь на край стола.

— Там все началось давно, — отвечает Лесс, смотря куда-то мимо меня, — еще до гибели короля. Люди сначала просто шептались, потом начали выкрикивать на площади, а теперь каждый считает себя вправе ударить эрида вслед. Все, что здесь у вас кричат — слово в слово там, только громче и злее. Кто-то нарочно подкидывает им эти речи, разжигает страх, чтобы потом все вылилось в ярость.

Я не сразу нахожу слова, сижу, глядя то на свои руки, то на парня, у которого в глазах усталость и злость перемешаны так, что не понять — он злится на людей или на нас. Одного только не могу понять, и это не дает покоя. Усмирителей ведь учили, как обращаться с толпой, как гасить любые волнения. Как так вышло, что никто из них не смог справиться?

— Кто мог это сделать? — спрашиваю, не скрывая, как дрожит голос. — Кому выгодно, чтобы люди пошли против эридов? Кому надо, чтобы нас ненавидели?

Я смотрю на Лесса, он слегка морщится, отводя взгляд, не желая говорить о том, что думает. Потом перевожу взгляд на Адариса, он тоже не отвечает, его глаза скользят мимо, но я знаю, что он услышал каждый мой вопрос. Хочется верить, что все это просто случайность, что кто-то один пустил слух, и все быстро закончится. Но если это сделано нарочно и продолжается так долго, кто-то хочет не просто напугать, а разделить людей и эридов навсегда.

— Может, все пошло от моего отца, — наконец произносит Адарис, и по тому, как он задерживает паузу перед словами, ясно, что эту мысль он только сейчас позволяет себе принять всерьез. — Если все началось до его смерти, значит, это могло быть его рук дело. Король Ровен не терпел чужого влияния и всегда боялся, что эриды станут слишком сильными. Он мог пустить эти слухи или велеть своим людям разжигать недовольство.

Я смотрю на Адариса, пытаясь вспомнить, как все было еще при короле. Тогда, казалось, все держались друг друга стороной. Но ведь короля нет уже месяц, а все только хуже. Значит, это не кончилось с его смертью, значит, кто-то продолжил то, что он начал.

Внутри неожиданно появляется мысль о Дариане. Все считают его мягким, рассудительным и честным. Может, это только образ? Кто знает, каким он может быть на самом деле? Но сколько бы ни крутила это в голове, в его эмоциях не было ничего похожего на злость или тем более жестокость — даже наоборот. Мира рассказывала, каким он был заботливым с Амелией, как посадил для нее сад, вырастил там лилии, чтобы ей было где отдыхать и дышать свежим воздухом. Мне трудно представить, чтобы человек с таким сердцем мог пустить среди людей эту ненависть.

Все внутри сопротивляется такой мысли, но тревога все равно не уходит.

— Спасибо, Лесс, — голос Адариса выводит меня из мыслей. Я слежу за тем, как он достает из кармана мешочек с монетами и протягивает его парню. — Отдохни, поешь, а если что узнаешь про Сарена, то сразу докладывай мне.

— Я еще поспрашиваю у знакомых, — обещает Лесс, направляясь к двери и поднимая с пола свою сумку. — Может, кто видел его на границе или в городах поблизости. Если что, дам знать сразу же.

Он говорит это и уходит, и вместе с ним исчезает вся суета, что держала меня все это время. В кузнице остаемся только мы с Адарисом, и пространство замирает, давая мне возможность наконец выдохнуть. Мне хочется сказать что-то важное, но внутри все перемешано, мысли сплетаются, не давая сразу найти нужные слова. Все, что они сделали, все эти усилия, монеты, риск, все это только ради того, чтобы отыскать одного эрида, который для них даже ничего не значит.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя, как слова выходят сами, — ты уже сделал больше, чем кто-либо. Если бы не ты, я бы так и не узнала, жив ли Сарен, где он, есть ли хоть какая-то надежда.

Адарис смотрит на меня пристально, склоняя голову, желая понять больше, чем я говорю.

— Если бы мог, я бы сам отправился за твоим Сареном. Но пока все, что я могу — просить своих людей. Пусть ищут, пусть найдут. Для тебя я сделаю все, что возможно.

Я смотрю на Адариса, и думаю, что если однажды он тоже увидит во мне ту, кто отбирает у него жизнь? От этой мысли становится холодно внутри, и я ловлю себя на том, что хочу спросить, потому что не могу промолчать и не узнать, как он ответит.

— Ты ведь не думаешь так, как они? Ты не считаешь, что мы просто… что я только беру и больше ничего?

— Не вздумай говорить такое про себя, — отвечает он сразу же, качая головой. — Если бы я хоть раз подумал, что ты такая, ты бы не сидела сейчас здесь.

Адарис подходит ко мне ближе, и в этот момент я замечаю, как в нем появляется что-то темное. Его глаза становятся глубже, тень в них проступает, едва заметная. Я встаю со скамьи, ощущая, как его имфирион тянется ко мне.

— Если хоть кто-то заговорит о тебе подобное, — он произносит негромко, но в каждом слове нет ни капли сомнения, — останется без языка. А если посмеет поднять на тебя руку, сам не поймет, как лишится и руки, и головы. Это касается каждого в этом замке, кто бы он ни был.

Он смотрит на меня в упор, и я чувствую, как что-то внутри цепляется за эту его уверенность, и как между нами вдруг становится жарко. Адарис стоит так близко, что достаточно сделать полшага и его рука коснется моей. Я смотрю на его лицо, на эту твердую линию губ, на глаза цвета горного озера, где в глубине уже нет злости, только тревога, которая похожа на заботу, но он, конечно, не скажет этого вслух.

Адарис наклоняется ниже, так близко, что я вижу, как дрожит упавшая ресница на его щеке, как уголки губ слегка подрагивают от напряжения. Я тянусь к нему в ответ. Он следом выдыхает, сдаваясь самому себе, и в этот момент его губы касаются моих. Все внутри замирает, на миг исчезают все тревоги, треск огня, даже мой страх растворяется. Его поцелуй настойчивый, и я отвечаю, как будто ждала этого момента с самого утра. В его поцелуе есть обещание, что он не даст меня в обиду, и я позволяю себе поверить в это, прижаться к нему сильнее и остаться в этом ощущении, потому что сейчас рядом с ним мир кажется безопаснее, чем где бы то ни было.