"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1191

Отец говорит так, словно я виновата в чужой жестокости, будто нож в руках служанки появился из-за моего взгляда или походки. Внутри все сильнее нарастает раздражение, и удерживать его становится труднее. Спина касается стены, ладони сами сжимаются, и в какой-то момент я понимаю, что больше не могу молчать и просто принимать его обвинения.

— Служанка напала, потому что ненавидит всех эридов. Не только меня. — слова вырываются быстрее, чем я успеваю их удержать. — Это не моя вина, отец. Это ненависть к нам всем — к тебе, ко мне, к Эзару, к хладницам и усмирителям!

— Даже сейчаст ты споришь со мной? — цедит отец сквозь зубы, глаза его темнеют от этой злости, которую он не может погасить. — Ты позор, Элария. Позор роду Дарр. Если бы ты была как все — молча служила, не лезла везде со своей «жизнью», то ничего бы не было. Ни нападения, ни этой твоей «свободы», которая едва не стоила нам головы. Ты разрушаешь все вокруг своей дерзостью, и теперь… теперь я должен тебя спасать, выкручивать из твоих же глупостей?

— Спасать? — Я задерживаю дыхание, не сразу понимая, что он вкладывает в это слово. — Ты спасал меня? Нет, ты ломал меня всю жизнь! И если я хотела сбежать — это потому что твоя «служба» душит меня, как цепь! Ты стыдишься меня, но это ты позор, потому что не можешь принимать даже собственную дочь!

В этот момент дверь открывается, и в кабинет входит Эзар. Он не удивляется ни моему крику, ни лицу отца, явно ожидая застать нас именно так. Его взгляд спокойно проходит по мне, задерживается на Арвеле, и только после короткой паузы он медленно снимает перчатки и бросает их на край стола.

— Я только что говорил с Тареном, — сообщает он спокойно, рассеивая напряжение в комнате. — Мне удалось убедить его, а вместе с ним и остальных, что все случившееся на арене было несчастным случаем. Теперь официально считается, что лошадь укусила змея и она понеслась, а дальше ты, Элария, не справилась с поводьями.

— Версия со змеей? — спрашиваю, не скрывая удивления.

Эзар кивает.

— Да. Версия простая и убедительная. Мы распространили слух, что лошадь укусила змея, Лира взбунтовалась и в панике понесла тебя к забору. Лучник подумал, что хладница хочет сбежать, и выстрелил. Тарен согласился, что это возможно. Он сам не раз говорил на Совете о том, что на арене встречаются змеи. Я только напомнил ему об этом, и он взялся все объяснить перед остальными.

Отец тяжело выдыхает, наконец позволяя себе расслабиться. Взгляд его становится жестче, но в нем уже меньше злости и больше усталости.

— Скажи спасибо брату. Только вмешательство Эзара спасло тебя от разбирательства, — произносит отец, хмурясь так, словно ему неприятно признавать это вслух. — Если бы не Эзар, сейчас бы весь Совет обсуждал не только твое поведение, но и мое место здесь.

Я сдерживаю раздражение, ощущая, как внутри все сжимается. Они делают это не ради меня, им важно сохранить свое положение, свою власть и свое имя. Я не просила их о спасении и никогда не стану просить.

Поворачиваюсь к Эзару, чувствуя, как внутри все закипает от этой лжи, которую они плетут так легко.

— Спасибо, брат.

Эзар коротко кивает мне, отец отворачивается, показывая, что разговор на этом окончен. Я несколько секунд смотрю на книгу на столе, на аккуратные стопки писем, на то, как свет от окна скользит по полу. Они начинают говорить между собой, а я наконец разворачиваюсь и тихо выхожу из комнаты.

Иду, не разбирая, куда ведут ноги. Слова отца и брата все еще звучат внутри — спасение, позор, долг, наказание. Хочется громко выдохнуть, чтобы весь этот залитый светом коридор наконец принял мою усталость. Я не чувствую ни облегчения, ни благодарности. Только пустоту, как если бы изнутри что-то вынули и оставили только оболочку, которая идет сама по себе, никуда не сворачивая.

Вокруг шумят шаги слуг, кто-то быстро несет свертки с тканями, кто-то переговаривается о предстоящем бале, но все это проносится мимо меня. В голове держится одна ясная мысль, простая и упрямая, что в этом замке есть только один человек, который видит во мне не хладницу, не дочь Дарра и не проблему, а просто Эларию. Адарис не говорит со мной о долге и не взвешивает мои поступки на весах выгоды, только ему можно сказать правду и не бояться, что за нее накажут. За это чувство хочется держаться из последних сил, потому что больше держаться здесь не за что.

Глава 19. На грани доверия

Мысли об утреннем разговоре с отцом тускнеют и растворяются, когда я стою посреди кузницы. Адарис вышел всего на несколько минут, но пространство все еще держит его присутствие.

Я сажусь на высокий стул верстака и смотрю на заготовку, которую он оставил. Она узкая, еще грубая по краям, но уже вытянутая, с ровной линией будущего лезвия. Адарис сказал, что это будет подарок, но не сказал кому, и почему-то мне хочется представить, что он делает его для меня.

Глупо, Элария. Меч для тебя? Я беру заготовку в руки, провожу пальцем по шероховатому краю и в этом прикосновении нет ни ожидания, ни права считать себя особенной. Адарис, конечно, все еще тренирует меня. После того случая на башне мы переместились в помещение, которое он специально оборудовал, но это всего лишь способ занять его время. Ему просто скучно. Адарис умеет учить, ему нравится ломать рутину, вот и решил сделать из хладницы что-то необычное — это не значит, что он для меня меч кует. Может, у него вообще кто-то есть. Я ведь не спрашивала. Даже если он говорил, что не просыпался с другими, кроме меня, это не значит, что он одинок.

Но в груди становится тесно, как если бы что-то застряло, когда представляю, как рядом с ним кто-то стоит, трогает его за плечо, или смотрит, как он работает. Я гоню эти образы, потому что это не мое дело, потому что хладница не может ревновать, не может позволить себе думать о таких вещах, но навязчивые и глупые мысли все равно возвращаются. Если меч не для меня, тогда для кого он?

Я кладу кусок стали обратно, взгляд скользит по верстаку, по масляным пятнам, по старым инструментам и неожиданно цепляется за высокую полку, на которой среди полосок кожи и банок с заклепками лежит деревянная шкатулка. Я сразу узнаю ее — узор по краю такой же, как у той, которую Киран забрал из покоев Адариса. Крышка слегка перекошена, словно ее открывали и спешно закрыли, а теперь бросили наверх, чтобы не мешала.

Сердце невольно подскакивает от мысли, что я могла бы подойти, посмотреть, что в ней, просто протянуть руку, снять с полки и открыть. Внутри неприятно щекочет любопытство, вдруг там что-то важное, что-то, что касается меня или его? Но я останавливаю себя, потому что вспоминаю, как Киран тогда сказал, что в этой шкатулке лежит то, что Адарис не хотел бы мне показывать. Значит, я не должна лезть туда, даже если очень хочется, даже если внутри все свербит от желания. Может быть, там что-то, что связано с его прошлым или вообще ничего важного, но пока он сам не решит показать — мне туда нельзя.

Я сижу, будто вросла в стул, прислушиваюсь к стуку собственного сердца, чувствуя, как холодок от любопытства уже растворяется, уступая место спокойствию. В этот момент дверь открывается, в кузницу сразу врывается поток свежего воздуха и вместе с ним возвращается Адарис. Но он не один — за ним идет парень чуть младше меня, он ниже ростом, в дорожной одежде. Его рыжие волосы выгорели на солнце, кожа на лице обветрена. Видно, что он устал, походка у него неровная, как у того, кто много дней провел в пути.

— Это Лесс, мой человек только что прибыл из Арвалиса, — произносит Адарис, проходя мимо меня к столу и кивая в сторону парня. — Лесс, это Элария, моя хладница, о которой я тебе говорил.

Лесс быстро кивает, опуская сумку у двери. Замечаю, что руки у него обветренные, ногти черные от пыли, карие глаза цепкие и настороженные. Он опускает руку в широкий карман, перебирает что-то, потом достает сложенный лист бумаги и передает его Адарису.