Псих (СИ), стр. 11

— Не подходи! — пискнул ссыкливый придурок из лужи. — Псих, не надо! Не трогай!

Ноги сами понесли меня вперёд. Не то чтобы я решил тряхнуть Штыка. Там трясти-то некого. Он реально был напуган до усрачки. Скорее, кто-то во мне решил это за меня.

Наклонился, схватил Штыка за воротник грязной куртки и одним рывком поднял. Оказался он на удивление лёгким. Почти восемнадцать, а весит как ребёнок. Наверное, потому что ест мало, спит мало и вечно ходит с мокрыми штанами от страха перед Бурым.

Толкнул придурка к стволу старого тополя. Спина Штыка впечаталась в шершавую кору с глухим стуком. Парень закашлялся.

— Что вы рассказали воспитателям? — голос звучал ровно, холодно. И главное — никакой злости. Просто равнодушное желание узнать подробности и возможные перспективы. Будто я наблюдал за собой со стороны.

— Н-ничего! — мотнул головой Штык. Болотная дымка вокруг него сгустилась так, что казалось, вот-вот потечёт по земле. — Честное слово! Бурый запретил! Сказал, сами разберёмся! Ты же должен понимать, Псих! Раз тебя до сих пор не кинули в изолятор — значит, мы ничего не сдали! Отпусти!

Врать он и правда не врал. Но это уже не имело значения.

Со мной начало происходить что-то странное. Из самого нутра, медленно, тяжело, как поднимается из ила старая коряга, вверх к голове поползла ледяная ненависть. Не такая горячая, как в присутствии Бурого. Эта злость вообще была какой-то чужой, непонятной. Будто кто-то другой, сидящий глубоко во мне, открыл глаза, посмотрел на Штыка и решил — эта падаль зря топчет землю.

К сожалению, я не сразу понял, снова началась какая-то дичь. Наверное, потому что эмоции не были яркими, острыми. Слишком поздно сообразил, что надо срочно как-то брать под контроль очередной приступ безумия.

«Раздавить бы гниду. Заставить заткнуться навсегда».

Мысль вспыхнула сама, без моего согласия. И в ту же секунду что-то невидимое — резко, плотно, как разряд из оголённого провода — вышло из моего тела. Я не видел, что именно и как, просто почувствовал. Будто вся накопленная энергия ушла в Штыка.

Ссыкло вздрогнуло всем телом. Его глаза резко закатились, оставив только нижние белые полумесяцы. Рот открылся в немом крике, а потом звук всё-таки пришёл, рваный и запоздалый.

— А-А-А-А-А!

Истошный, высокий, нечеловеческий. Обе руки парня судорожно вцепились в собственную голову, пальцы скрючились, словно пытались вырвать волосы. Мне показалось, что череп Штыка сейчас взорвётся изнутри, и сам Штык это тоже понимает.

Из ноздрей придурка хлынула кровь, полилась по подбородку на куртку. Из правого уха тоже потекло, тонкой струйкой, медленнее.

Штык мешком осел на землю, забился в короткой судороге, а потом вообще перестал двигаться.

Глава 5

Штык лежал в грязи и не двигался. Кровь продолжала течь из его ноздрей. Из правого уха тоже сочилось. Твою мать! Просто — Твою мать!!!

Я наклонился над придурком, пристально вглядываясь в его лицо. Дышит или нет? Была мысль пощупать пульс, но она испарилась так же быстро, как и возникла. По закону подлости, только трону урода, непременно появятся церберы. Потом вообще хрен отбрешешься.

Если это конченое ссыкло оклемается — есть шанс обойтись малой кровью. Если сдохнет — трындец. Никак не смогу выкрутиться. Воспитателям нужен будет крайний, на кого можно свалить смерть воспитанника. А тут — я. Готовый, как свежеиспеченный пирожок.

Хотя, по большому счету, я его вообще руками не трогал.

«Да, да. да… не трогали мы его руками, точно…» — ехидно протянул в башке голос.

Я раздраженно цыкнул сам на себя. Господи, какая же дичь. Даже мое персональное сумасшествие протекает в идиотском режиме. Альтер эго не просто со мной говорит, оно откровенно глумится.

Опустил взгляд на собственные руки. Они мелко дрожали от того самого непонятного энергетического выброса, будто отжался сотню раз подряд. Зато состояние вдруг резко изменилось. Как если бы выпил шампанского и был слегка навеселе. До кучи, внутри, в районе груди появилось ощущение тепла. Снова.

Сделал несколько шагов назад и оглянулся. Вот-вот сюда прибегут воспитатели. Штык орал так, будто его режут тупым ножом. То, что Зубов еще не стоит рядом и не лупит меня дубинкой — скорее странно, чем закономерно. Либо он куда-то отходил и теперь мчит обратно, либо пока не сообразил, откуда раздался вопль.

Краем глаза уловил движение сбоку. Обернулся.

Метрах в пятнадцати, у самого угла теплицы, стоял пацан. Худой, лет двенадцати, курносый. Из-под сползшей на затылок шапки торчали рыжие вихры. В руках — пустое жестяное ведро. Пацан пялился на меня с приоткрытым ртом, как на упыря, вылезшего из могилы. Но упыря скорее любопытного, чем опасного.

Воспитанник младшей группы. Черт его знает, как он забрёл сюда, в тот сектор, который отвели для старшаков и среднячков. Мелкие убирают площадку перед центральным входом.

Наши взгляды встретились. Пацан несколько раз моргнул и резко прикрыл рот.

Самое интересное, у него не было никакой дымки. Значит, он не боится меня. Просто не понимает, что надо бояться. Это отличная новость. Похоже, чисто внешне, мой удар по Штыку остался невидимым. Только я его почувствовал, больше никто.

— Какого хрена тут происходит⁈ — раздался за спиной знакомый бас.

Ну вот, началось.

Из-за угла выскочил Зубов. Рожа красная, ноздри раздуваются. Следом спешили двое дежурных и целая толпа воспитанников, привлечённых криком Штыка. Не сильно они спешили что-то, прошло минут пять.

— Стоять! — рявкнул старший воспитатель, приближаясь широким шагом. Хотя я точно никуда не собирался бежать. Спасибо, уже набегался ночью. Дубинка Зубова нацелилась мне ровно в грудь. — Не двигайся, Рубин. Даже не шевелись!

Потом он обошел меня и замер возле Штыка.

— Да твою ж мать…— протянул бывший вояка, — Ну почему в мою смену… — он резко обернулся ко мне, глаза цербера сузились, — Что ты с ним сделал, скотины кусок⁈

Забавно, но старший воспитатель не торопился кидаться к Штыку, чтобы привести его в чувство. Возможно, искренне надеялся что ссыкло сейчас встанет, отряхнется и пойдет снова мести двор.

— Иван Сергеевич, — голос мой, как ни странно, звучал совершенно ровно. — Я его не трогал. Клянусь. Просто подошел узнать, какую часть убирает он, а какую надо убирать мне. Штык… то есть… — На секунду замялся, вспоминая, как зовут ссыкуна. Еле вспомнил, — Дима сам упал.

— Сам упал⁈ — Зубов присел рядом со Штыком, ощупал шею, проверил пульс. — Живой…Но ты глянь, что творится! У него из ушей кровь идёт, сука! Из ушей!

За спиной цербера сгрудились пацаны. Старшаки, среднячки, мелкие. Они толкались, вытягивали шеи, старались протиснуться ближе. Ни у одного на лице не было ни капли страха или сочувствия. Только жадное, наглое возбуждение. Воспитанники шушукались, посмеивались, толкали друг друга локтями и плечами. Те, кто оказались сзади, на галёрке, попрыгивали на месте, стараясь разглядеть получше тело Штыка.

Люблю дружелюбную атмосферу Инкубатора.

Зубов схватил рацию, которая висела у него на поясе, нажал кнопку. Рявкнул так, что его и без подручных средств услышали бы на другом конце территории:

— Медблок, приём! Слышите меня⁈ Срочно врача к теплице на заднем дворе. Бегом!

Один из дежурных, совсем молодой помощник воспитателя, то ли Василий Петрович, то ли Петр Васильевич, вытащил стяжку из специальной сумочки, висевшей у него на ремне. В этих сумках церберы и их подручные носили всякие рабочие причиндалы типа блокнота, ручки, ключей от кладовых и вот такие стяжки, для особо буйных.

Я спокойно протянул руки вперед, позволил связать запястья. Сейчас точно ен надо сопротивляться. Сам пристально наблюдал за Зубовым. Раз уж у меня теперь появились какие-то идиотские возможности, раз могу считывать эмоции людей по цвету ауры и запахам, грех не воспользоваться этим в сложившейся ситуации.

Зубова окружала желто-серая дымка. Я уже понял, что она означает страх. Только теперь ее разбавлял светло-белёсый, ртутный слой. Что это?