Псих (СИ), стр. 10
Это была тяжёлая, густая дымка, замешанная сразу на двух цветах — тёмно-багровый, почти чёрный, и поверх него ещё один, мутно-розовый, будто разведённая водой кровь.
Ненависть. Сука, я буквально кожей ощутил, как сильно он меня ненавидит. А под ней — стыд. Тот, из-за которого люди идут на убийство, лишь бы никто не узнал об их позоре.
Я замер, таращась на Бурого, как идиот. Не мог отвести взгляд от его башки. Потому что в моей собственной голове вдруг начала выстраиваться схема, как, куда и с какой силой надо стукнуть этого парня, чтобы он сразу же отдал концы, от одного единственного удара.
Бурый тоже стоял истуканом, с мешком в руке, и не сводил с меня глаз.
Неимоверным усилием воли мне удалось взять себя в руки. Я бросил свой мусор в кучу и очень быстро отошёл в сторону. Искушение сделать то, что шепчет голос в голове, стало просто невыносимым.
Однако именно в этот момент у Бурого, похоже, напрочь отключились все инстинкты. Он опасности не почувствовал. Его только продолжала накрывать ненависть, замешанная на стыде. Придурок скривился, зыркнул в сторону Зубова, который топтался в тридцати метрах от него. Потом медленно, вразвалку, двинулся ко мне.
— Подметай, — процедил Ким, поравнявшись. Встал так, чтобы закрыть спиной от Зубова наш дуэт. — Работай метлой, Псих. Работай, урод.
А я и так работал. Методично скрёб по земле и считал в голове. Раз, два, три… Старался успокоиться.
Бурый подошёл ближе. Пахло от него потом, куревом и чем-то химическим, вроде мази для синяков. А ещё — блевотиной. Никаких мокрых металлов или патронов. Стыд старшека отвратительно вонял самой обычной человеческой блевотиной.
Я тихонько сдвинулся в сторону, стараясь не дышать носом. Ни черта не помогло. Запах появился в голове и уходить оттуда не собирался.
Цветная дымка вокруг Кима сгустилась, потемнела ещё сильнее.
— Ты, сука, думаешь, всё закончилось? — прошептал он, почти не шевеля губами. — Думаешь, если Церберы ни хрена не узнали, всё, живи спокойно?
Я не ответил. Продолжал механически сгребать листья в кучу.
— Я тебя достану, Псих, — голос у Бурого стал ещё тише. — Не сегодня, так завтра. Не завтра — через неделю. Ты у меня кровью умоешься. Захлебнёшься в ней. Понял, урод? Ты уже труп. Просто пока ещё не лежишь в земле.
Из-за спины Бурого появились ещё двое — Зуб и Кабан. Заметили, что их дружок разговаривает со мной и решили присоединиться. Ну конечно. Эти тоже не в состоянии смириться с поражением.
Оба молчали и пялились прямо на меня. Только на меня. Вокруг Зуба клубилось тускло-багровое облако, размытое обезболивающим. Вокруг Кабана — плотное, почти чёрное. Ненависть у переростка была не такая, как у Бурого. Без стыда. Чистая, тупая, животная.
— Слышишь, мудила? — Бурый не успокаивался.
Я поднял голову. Посмотрел ему в глаза.
— Понял, — мой голос звучал спокойно.
Ким на секунду замер с приоткрытым ртом, бестолково хлопая глазами. Этот придурок реально думал, что я испугаюсь и не посмею поднять взгляд. Видимо, ночное происшествие он списал на состояние аффекта, в котором среднячку удалось заломать троих старшаков.
— Ты чего радуешься, Псих? — прошипел Бурый.
А я как бы не радовался. Даже не пытался. Просто смотрел на придурка и видел ещё кое-что.
Под его ненавистью, под багровым пятном, под тщательно подавляемым стыдом пряталась тонкая, дрожащая жёлто-серая нитка. Совсем тоненькая, почти скрытая. Но она была.
Бурый боялся.
Он просто до усрачки боялся того, что произошло ночью. Того, как он стоял с разбитой рожей и скулил. Он боялся, что это повторится. И что я видел его поражение.
Твою мать. Твою, сука, мать! Я реально вижу настоящие чувства и эмоции, которые люди прячут даже от самих себя! Кто я вообще такой? Что я такое?
— Да ты… — Бурый сделал ещё один маленький шажок в мою сторону.
Зуб и Кабан быстро встали плечо к плечу, чтобы полностью закрыть Зубову обзор. Идиоты… Они на полном серьёзе подумали, будто Ким сейчас что-то мне сделает. Не особо травмоопасное, слишком много свидетелей, но хоть что-то.
— Молчи, — сказал я тихо. — Просто молчи. И уходи.
Меня начала колотить мелкая дрожь. От того напряжения, с которым приходилось держать контроль над телом и разумом. Голос в голове уже не просто шептал, он бесновался и орал благим матом: «Да что ты стоишь⁈ Давай, кончи его. Он же ссыкло. Бей в кадык. В кадык бей, говорю! Мгновенная смерть!»
И тут накрыло уже меня. Я вдруг понял, что смеюсь. Гогочу, как идиот. Просто сама ситуация была неимоверно смешной. Мне так показалось. Раньше я был Психом, потому что меня так назвали, а теперь — реально псих. Говорю сам с собой, вижу какую-то хреновину. Я сошёл с ума. Какая, сука, досада.
Бурый буквально завис. Стоял и пялился на меня, хлопая глазами. Видимо, никак не мог понять, что смешного во всей ситуации. По его ошалевшей роже было видно — придурок реально не знает, как реагировать. То ли добавить пару-тройку угроз, то ли врезать мне, то ли вообще свалить от греха подальше.
Гением Ким никогда не был, иначе не попёрся бы сейчас устраивать разборки, но конкретно в этот момент в его башке, похоже, сработал какой-то остаточный инстинкт самосохранения. Мой смех его напугал. Дымка вокруг Бурого дрогнула, багровое пятно на секунду поблекло, а жёлто-серая нитка страха запульсировала и стала толще.
Бурый молча, без каких-либо вопросов или пояснений резко крутанулся на месте и пошёл прочь. Даже в рожу мне не плюнул напоследок. Хотя, уверен, ему сильно этого хотелось. Просто отступил, как отступает собака, когда чувствует, что зверь по ту сторону забора крупнее, чем ей показалось поначалу.
Зуб и Кабан на пару секунд замешкались, растерянно переглянулись, а потом поспешили удалиться за своим предводителем. Оба явно не поняли, что произошло, только чуяли, что расклад снова вышел не в их пользу. Кабан вообще выглядел так, будто у него в голове сгорели последние два нейрона.
Я выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал полной грудью. Метла в руках слегка дрожала, как и сами руки.
Ржать я перестал так же резко, как и начал. Стало не смешно. Стало погано. Голос в моей голове только что орал и требовал вбить придурку Киму кадык в горло, и я еле сдержался, чтобы не сделать этого, — вот что по-настоящему настораживало.
Кем я становлюсь? Что за хрень со мной творится?
«Тряпка… Конченых надо мочить…» — снова пронеслось в башке, но потом, к счастью, всё затихло. Приступ сумасшествия закончился так же внезапно, как и появился.
Честно говоря, имелось у меня подозрение, что в башке трындит кто-то другой, как было в бункере. Если бы не одно «но». Когда перед моей физиономией летала светящаяся медуза, голос точно не принадлежал мне, он был чужим. А сейчас… сейчас это был я. Или кто-то очень сильно желающий выдать себя за меня.
Я подхватил метлу и потащился за хозблок, к теплицам. Работы там было больше всего, и это как раз то, что нужно. Час тишины. Просто час, чтобы подмести чёртов мусор и попытаться сообразить, как жить дальше с новым набором опций.
Не получилось.
За хозблоком я почти сразу натолкнулся на Штыка.
Ссыкло отирался там в одно лицо, без прикрытия. Тащил два набитых мешка с прелой листвой, согнувшись под их тяжестью. Штык пыхтел и не смотрел по сторонам, поэтому увидел меня только тогда, когда я оказался в семи метрах от него.
Парень поднял голову и в одно мгновение превратился в соляной столб. Глаза расширились, губы побелели. Мешки выпали из его ослабевших рук. Штык дёрнулся в сторону, споткнулся о собственный мусор и рухнул на задницу прямо в раскисшую лужу.
Я не двигался, ничего не говорил. Просто стоял и смотрел.
Вокруг Штыка колыхалось густое, тошнотворное болотно-жёлтое марево с прожилками какой-то гнилой прозелени. Страх. Такой плотный, что казалось, будто я стою по колено в этом дерьме. А под страхом, прикрытая паникой, пряталась ещё одна нота — тонкая, зеленовато-серая, с гнилостным отливом. Готовность сдать, настучать, донести. Не активная, а как бы отложенная. Сейчас он молчит, потому что Бурый запретил рассказывать правду и потому что боится, но если предводитель мудаков разрешит, Штык уже завтра побежит к Церберам. Выдаст им всё, что произошло ночью. Но только в вольной интерпретации. Думаю, по версии Штыка инициатором драки буду именно я.