На погребенных углях (ЛП), стр. 57

Рохан так добр ко мне, что мне становится страшно. Всё кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой. Наверное, когда я окончательно поправлюсь, тогда и придёт время наказания.

За то, что ослушалась его.

— У тебя есть мыло? — спрашивает Рохан, вырывая меня из мыслей.

Я перевожу взгляд на стол рядом с ванной.

Он почти весь заставлен кусками мыла.

— Да… Здесь его так много, — отвечаю я, словно он сам этого не знает.

— Я хотел, чтобы ты могла выбрать. Они все пахнут розами.

Правда?

— Спасибо, — тихо говорю я, прочистив горло.

Он коротко хмыкает.

— Нора тебя не расстроила?

— Нет. Она извинилась.

— Хорошо.

Снова становится тихо. Кажется, он хочет что-то сказать, но никак не может решиться.

— Ты уверена, что уже достаточно окрепла?

— Да. Со мной всё хорошо.

Меня удивляет, что он не входит. Впервые он действительно оставляет меня одну, и это кажется непривычным.

Я медленно намыливаюсь, смывая с себя остатки болезни. Вчера Ассея сказала, что жар держался четыре дня. Она же рассказала, что всё это время Рохан почти не отходил от моей постели и терпеливо учился ухаживать за больными, потому что раньше ему никогда не приходилось этого делать.

Я и без того чувствовала себя неловко, но после её слов сердце вдруг затрепетало.

Драконосвязанный ухаживал за жалкой рабыней.

Моя рука сама тянется к ошейнику, и я тяжело вздыхаю. Как же мне хочется снять его.

— Почему ты вздохнула? — спрашивает Рохан.

Я поворачиваюсь к занавеске и вижу, что он по-прежнему стоит ко мне спиной.

— Что?

— Ты вздохнула так, будто тебя что-то мучает.

Мне и правда тяжело.

Очень.

Но ему незачем об этом знать.

Никому до этого нет дела.

— Я уже выхожу.

Занавеска неожиданно распахивается, и Рохан входит с большим полотенцем в руках.

— Рохан! — невольно ахаю я, поспешно погружаясь в воду по самые плечи.

— Держи, — спокойно говорит он, протягивая полотенце.

Я нерешительно смотрю на него, но он не отводит глаз.

Медленно поднимаюсь, и он сразу укутывает меня полотенцем, потом легко подхватывает на руки, помогает выбраться из ванны и осторожно ставит на пол.

Не раскрывая полотенца, он бережно промокает мою кожу, стараясь не задеть больное запястье. При этом он ни разу не опускает взгляд ниже моего лица.

Неужели он не видит синяков?

Или всё-таки видит…

И замечает, каким уродливым стало моё тело?

Наверное, теперь он больше не захочет, чтобы я спала рядом с ним.

Затем он помогает мне надеть тунику. Полотенце соскальзывает на пол, пока он осторожно натягивает её через голову.

Я ещё не успела как следует обсохнуть, зато теперь на мне чистая одежда.

О синяках он по-прежнему не говорит ни слова.

Пока я перевожу дух, он убирает волосы с моего лица и берёт меня за подбородок рукой с разбитыми костяшками. Я до сих пор не понимаю, откуда у него эти ссадины.

Он заставляет меня поднять голову. Его взгляд становится тяжёлым, почти невыносимым, и я не понимаю, о чём он сейчас думает. Осторожно проведя пальцами по моей почти зажившей губе, он на миг замирает.

Я замечаю, как в его глазах вспыхивает ярость, но уже через мгновение он подавляет её, словно не позволяет ей вырваться наружу.

— Запомни одно, Маленькая Шептунья. Всегда находи хотя бы одну хорошую вещь. — От этих слов у меня начинают щипать глаза. Я сразу вспоминаю, как однажды он уже сказал мне это.

Я киваю.

— Пойдём, — тихо говорит он. — Нужно заплести тебе волосы.

Я делаю шаг, но он мягко меня останавливает.

— Встань мне на ноги.

— Что?

Он молча кивает на свои сапоги, и я тяжело вздыхаю.

— Мне уже лучше, Рохан. Правда.

— На руки я пока не рискну тебя брать. Так будет проще.

— Рохан…

Он молча смотрит на меня, и я сдаюсь.

Положив ладони ему на руки, я ощущаю под пальцами кожаные ремешки и осторожно становлюсь ему на ноги.

Это выглядит нелепо, но рядом с ним я кажусь совсем крошечной, а он без труда удерживает нас обоих, обнимает меня за спину и медленно идёт вперёд.

И почему-то мне очень спокойно. Рядом с ним я чувствую себя защищённой так, как никогда прежде.

Если бы я кому-нибудь рассказала, мне бы всё равно никто не поверил.

Он осторожно подводит меня к столу. Я устраиваюсь на подушке, а он садится позади, привычно устроив ноги по обе стороны от меня, и молча начинает распутывать мои волосы.

В последнее время мы часто сидим так, почти не разговаривая.

— Ешь.

Я медленно пью бульон, а его неторопливые движения в моих волосах понемногу успокаивают меня. Когда миска пустеет, он сразу наливает ещё и снова подносит её к моим губам. Я послушно пью, потому что понимаю: ему важно самому убедиться, что я ем.

Что понемногу прихожу в себя.

Что мне становится лучше.

Он почти не оставляет меня одну и заботится обо всём, что мне может понадобиться, будто заранее угадывая каждое желание. Со мной ещё никто и никогда так не обращался, и я до сих пор не знаю, как на это реагировать.

За окном мелькает чья-то тень.

— Кто это? — Это первый вопрос, который я задаю за последние несколько дней. Я до сих пор не знаю, как разговаривать с Роханом и сердится ли он ещё на меня.

— Альтер.

— Что? Почему он здесь?

— Не только он. — Я оборачиваюсь. — Они все снаружи.

Его драконы всё это время ждали меня?

— Но зачем?

— Потому что ты болела. — У него напрягается челюсть. — И потому что это случилось по моей вине. Каждый раз, когда я выхожу наружу, они напоминают мне об этом.

— Что ты… — Я осекаюсь, заметив рану у него на руке. Она круглая, вся в следах зубов, и из проколов до сих пор сочится кровь. — Что случилось?

— Эскор. — Он равнодушно пожимает плечами. — Так мне и надо.

— Ты позволил ему себя укусить?!

— Пустяки.

— У тебя останется шрам! — Я поворачиваюсь к нему и становлюсь на колени, чтобы лучше рассмотреть рану. Рохан тем временем осторожно касается губами моего запястья.

— Пусть останется.

— Зачем?

— Чтобы не забывать, как я подвёл тебя.

Моя ладонь замирает на его руке. Я медленно опускаюсь на пятки и смотрю на него снизу вверх.

— Я сама упала. Тебя там не было. — Я качаю головой. — Ты ничего не видел.

— И ты никогда не оказалась бы там, если бы не я. — Он осторожно опускает моё запястье мне на колени. — И я говорю сейчас не только о запястье. Перестань твердить, что всё дело в падении.

Я отвожу взгляд и невольно прикусываю губу, пока Рохан осторожно не касается её пальцами, заставляя меня разжать зубы.

— Скажи, что тебя тревожит.

— Ты рассердишься?

Он глубоко вздыхает.

— Нет. На тебя — больше никогда.

Я осторожно провожу пальцами по повязке, ощущая под ней деревянную шину. Когда-то я точно так же ощупывала собственные повязки после особенно тяжёлых дней, когда Хозяин приходил в ярость и запирал меня в сарае…

Я поспешно отгоняю воспоминания.

— Что я сделала? — тихо спрашиваю я, по-прежнему не поднимая глаз. — Ты стал… другим. Я пыталась всё исправить, но сделала только хуже, правда?

Он долго молчит, потом встаёт, подходит к сундуку и возвращается обратно. Сев позади меня, как прежде, он держит в руках заплетённую прядь волос.

— Эти волосы, что висели на поводьях Дрогонаха, принадлежали моей матери.

Я резко поднимаю голову, но Рохан продолжает смотреть на косу.

— Когда кто-то из нашего народа умирает, ему отрезают косу и передают семье. Она остаётся как память о человеке и одновременно становится его последней защитой. Я привязал волосы матери к поводьям Дрогонаха, чтобы она оберегала нас обоих. Больше у меня ничего от неё не осталось.

Я в ужасе закрываю рот ладонями.

— Я… я вымыла их… и переплела. О боги…Я… я сделала это.

Рохан берёт мои руки в свои, и между нашими ладонями остаётся зажатая прядь волос.