Чужие петлицы. Дилогия (СИ), стр. 74

Задача шла не как прежде. Прежде давали узел, мост, колонну – отложенную, на потом. Эта была – сейчас. Немец под боком готовил локальный контрудар: подтягивал к своему переднему краю что‑то моторное и собирался ткнуть наступающим во фланг, под Гремячее, по сходящемуся просёлку. А просёлок этот, по сводке, упирался в речку Жижалу, и через речку – одна переправа: зимняя, по льду, с настилом из жердей поверх, чтобы прошла техника. В обход не свезёшь – берега крутые, болотина. Вся затея немца висела на этой нитке. Перехватить колонну на переправе, держать, сколько выйдет, не пустить за реку – до подхода наших, которым шифровка уже ушла встречным курсом. Час продержать, два. Сколько дадут.

Воронин сложил это в голове и сжёг бумагу в горсти.

– Меняется всё, – сказал он негромко. – Идём не таясь больше. Идём быстро. Времени нет петлять.

Трое суток он ломал группе всякую прямизну, выбивал из неё повадку, чтобы нечего стало читать, – а теперь сам же гнал по прямой, потому что иначе не успеть. Беречься от того, кто тебя ищет, выходило ровно до часа, когда работа потребует выйти на свет. Тогда береги не береги – успевай.

– Далеко? – спросил Дед, уже подтягивая лямку.

– Полтора перехода. Если идти, не считая ног, – к рассвету. – Воронин глянул на небо, на низкую, набрякшую снегом муть. – Идём, не считая ног.

Лыков молча проверил рацию под полушубком, прижал плотнее. Третьяк стал на лыжню первым, поправил на плече ремешок, который вечно вязал и распускал, и пошёл – широко, размашисто, на всю долгую ногу, как ходят за зверем по последнему свету, когда уйдёт – не догонишь. Группа втянулась за ним. Связной остался у ручья, отогреться и назад. Снег пошёл гуще, заметал лыжню сразу, едва сходили. Хоть тут везло.

К Жижале вышли в серых сумерках перед светом и сразу поняли: тыл тут кончился.

Не пустой лес встретил, не дорога под охраной обозника. Над переправой сидели свои. Воронин срисовал их не сразу, и это снова было хорошо – сидели грамотно, в снегу, без дымов: горловину переправы на здешнем берегу держал заслон, поредевший до горстки, с одним «максимом» в окопчике у самого спуска. Стрелковый. Регуляр. Их сюда выдвинули раньше, тем же приказом, что и группу, – заткнуть нитку с этой стороны.

Окликнули по уставу, из снега. Воронин назвался. Из окопчика поднялся командир заслона – молодой, не старше Лыкова на вид, в прожжённом у полы полушубке, с заиндевелой по краю ушанки бровью. Лейтенант. Дёмин, представился, скуповато, оглядывая прибывших и считая стволы – сразу, по‑командирски, как считают не людей, а огонь.

– Сколько вас? – спросил он.

– Четверо. И я.

Дёмин не сказал ничего, но по лицу прошло. Он ждал больше. На него навесили держать переправу против того, что подходило, а пришло – пятеро да горстка его собственных, выбитых за неделю наступления до взвода неполного состава. Воронин это прочёл и не стал утешать. Утешать тут было нечем и незачем.

– Что у тебя? – спросил он вместо этого.

– Семнадцать активных. «Максим», к нему две с половиной ленты. Дегтярь, дисков пять. Гранат – россыпью, считаных. Бронебойного нет. – Дёмин говорил не жалуясь, просто давая командиру цифру, по которой тот будет решать. – Полковая батарея позади, верстах в трёх, по нам пристреляться не успела – снялась, перебрасывают. Своих ждём с утра. К утру обещали.

– А он не к утру придёт, – сказал Воронин.

Дёмин не ответил. Только повёл подбородком на тот берег, где за ельником стыла невидимая дорога, и сплюнул в снег – коротко, по‑фронтовому, всё этим сказав: и что сам так думает, и что обещанное «к утру» он списал ещё вчера. Поняли друг друга в одну фразу да один плевок. Воронин пошёл смотреть переправу.

Жижала тут была неширока – саженей тридцать, не больше, – но взята с умом: лёд немец накатал свой, расчистил, поверх настелил жердевый накат, прихватив скобами, чтобы прошла гусеница. Свежая работа, недельной давности, под их же контрудар и положена. На том берегу просёлок выходил из ельника, заворачивал к спуску. На этом – поднимался к горловине, которую Дёмин и держал. Вся переправа простреливалась с горловины насквозь, и это было её слабое место для немца и сильное для них: кто вошёл на лёд, тот на ладони. Но ладонь была короткая – тридцать саженей пролетит и танк, и сани, минута дела.

Воронин лёг у спуска, рядом с дёминским «максимом», и стал слушать тот берег. Слушать пока было нечего – лес, снег, тихо. Но тишина эта была не пустая. Где‑то за ельником, за изгибом просёлка, в этой тишине уже грелись моторы, и кто‑то там, как и он тут, глядел на часы и ждал своего срока.

– Заминируешь? – Дёмин повёл глазами на настил. Не вопрос даже – догадка.

– Заминирую. Не сейчас. – Воронин прикинул. Тола у него после Барсуков почти не осталось – на один заряд, не на два. Класть надо было наверняка и в одно место. – Рвать буду по нужде. Пока держим – переправа цела, она нам самим под ноги, если что отходить. Рванём – отрежем оба берега. Это последнее.

Дёмин понял и это. Переправа была дверь, и дверь эту можно захлопнуть только раз и только наглухо – с той стороны останется, кто остался.

Воронин разложил дело под себя по‑хозяйски, не торопясь, потому что торопиться сейчас – терять. Свой заряд он заложил сам, в середину настила, под самый накат, где жерди сходились на скобе, медленно, проверяя дважды каждый узел, – как делал теперь всё, без Гриди. Шнур отвёл к спуску, к себе под руку. Деда с трофейным пулемётом посадил выше горловины, на пригорок, откуда брался весь лёд продольно. Лыкова с рацией увёл в тыл, за бугор, в мёртвую зону – держать связь с наступающими, ловить, когда подойдут. Третьяка – на левый край, к болотине, стеречь, не полезет ли пеший немец берегом в обход, по кочкам. Дёминские держали горловину и спуск.

Распределилось всё просто, потому что дело было простое и страшное: их горстка против того, что войдёт из‑за ельника. Не разбить контрудар – разбить контрудар было нечем. Их дело – заткнуть нитку. На час. На сколько выйдет. Большое решалось не здесь и не ими: где‑то наши перебрасывали ту батарею, подтягивали по морозу стрелков, и от того, успеют ли они, зависело всё, а от Воронина – одно: продержать дверь закрытой до их прихода. Меру своих сил он знал трезво и тяготиться ею было некогда.

– Со светом начнётся, – сказал он Дёмину, ложась рядом. – Раньше не сунется. По темну технику на лёд не пустит – провалится, не видя.

– Со светом так со светом. – Дёмин подышал в окоченевшие пальцы, поглядел на свой жидкий заслон, рассыпанный по снегу. – Долго не продержим, старший лейтенант. Сам видишь.

– Знаю. И не надо долго. Надо – пока наши идут.

Светало медленно, нехотя, как всё в этих краях зимой. И в этом сером, прибывающем свете из‑за ельника, с того берега, наконец дошёл звук – низкий, натужный, моторный. Сперва один. Потом, погодя, к нему прибавились другие, легче. Шли.

Из ельника выполз танк.

Серый. Заиндевелый по броне. Сполз с просёлка к спуску. Повёл стволом, ища горловину. За ним из деревьев – пехота. На санях, бегом по обочине. Серая на белом. Следом полугусеничный, с санями. Колонна выкатывалась на открытое и не таилась. Танк впереди. Какая тут тайность.

– Не бить, – выдохнул Воронин по цепи, тихо, одними губами, передать дальше. – Пусть войдёт. Пусть половина войдёт.

Танк ткнулся к настилу. Помедлил. Качнулся носом, пробуя лёд. Полез.

Гусеница лязгнула по накату. Жерди прогнулись. Скрипнули. Выдержали. Танк пошёл по переправе – медленно, тяжело. За ним на лёд хлынула пехота. Бегом. Пригнувшись. К своему берегу.

Воронин ждал. Дал танку дойти до середины, до своего заряда. Дал пехоте втянуться на лёд, чтоб накрыло разом.

– Бей!

Горловина ударила вся. «Максим» захлебнулся длинной, наотмашь, в самую гущу. Застучал дегтярь. Дед сверху резанул продольно – в спину передним. Серые на льду посыпались. Заметались. Деться некуда. С голого наста ни вправо, ни влево. Только вперёд под огонь или назад под огонь.