Чужие петлицы. Дилогия (СИ), стр. 114
– Разведка? – Полковник приподнялся на локте. Лицо серое, губы в нитку. – Откуда?
– Группа особого назначения, четвёртое управление. – Воронин присел у бурки. – Товарищ полковник. Восточная дорога ещё открыта?
– Час назад была. – Полковник дышал тяжело. – Сейчас не знаю. Связь побита. Танки с юга режут на Лозовую. Я тут с документами, со знаменем, с ранеными – и с одной дорогой, которой, может, уже нет.
– Есть.
Воронин сказал это твёрже, чем знал. Он не знал, открыта ли дорога. Зато знал другое, чего полковник знать не мог: где сейчас тонко, а где совсем порвалось. В той памяти горло у Лозовой держалось ещё сутки – а где‑то здесь, под левым локтём, должен был стоять резерв, его резерв, тот, что подопрёт первый час. Если положили. Если успели.
– Лыков. Бей в эфир: ищи второй эшелон, любой резерв в полосе, кодом не валандайся, открытым. Спроси, держат ли горло у Лозовой.
– Бью.
Воронин повернулся к полковнику.
– Времени нет. Слушайте. Восточную дорогу беру на себя – пройду вперёд с группой, разведаю и проведу. Вы – сворачивайте всё, что на колёсах, в колонну, сейчас, не разбирая. Знамя, шифры, раненых – головными. Лишнее жгите.
Полковник упёр в него тяжёлый, в красных прожилках взгляд. В нём стоял не вопрос даже – оторопь старшего по званию, которому младший в маскхалате, без всякого на то права, велит, что делать. Воронин это видел и держал спокойно: тут было не до петлиц.
– Ты мне приказываешь, старший лейтенант?
– Советую. – Воронин не опустил глаз. – Приказывать вам не моё дело. Но другого совета у вас сейчас нет, а времени спорить – тем более. Решайте, товарищ полковник. Я пошёл вперёд через минуту, с вами или без вас. С вами – выведу.
Полковник подержал на нём взгляд ещё миг – и сдал. Не Воронину сдал, а очевидному.
– Степанов! – крикнул он, не оборачиваясь. – Колонну собрать. Знамя и шифрчемоданы – на головную. Раненых – следом. Бумаги, что не унести, – в костёр. Живо!
Овраг пришёл в движение.
– А танки? – Полковник снова повернулся к Воронину.
– Танки придут. – Воронин встал. – Вопрос, успеете ли вы пройти горло до того, как они его сведут. Выгадаю сколько смогу. Больше не обещаю.
Дальше пошло то, на чём слова сыплются.
Группа двинулась вперёд, на восток, тропить дорогу для штабной колонны. Воронин вёл. Третьяк – острием.
Дорога держалась. Пока.
Слева, с юга, нарастал лязг. Танки выходили к горлу. Не к ним – мимо, наискось, к самой шее, чтоб запереть. Воронин гнал группу бегом, балкой, вдоль дороги. Колонна шла сзади, отставая.
У развилки горло сузилось. Тут низина. Тут немец ляжет первым.
– Дед. Пулемёт сюда. На гриву.
Дед лёг.
– Третьяк – за дорогу, в кусты. Кондратьев, Сошко – со мной, в лоб держим. Бирюк – к колонне, гони их, чтоб не стали. Лыков – при мне.
Они залегли у горла заслоном. Не остановить танки – придержать пехоту, что шла при них досматривать.
Воронин лёг за бугорок. Сухая земля. Полынь под щекой. Сердце било ровно – отбоялось ещё на рассвете.
Сзади скрипели штабные машины. Втягивались в горло. Медленно.
Немец показался скоро. Мотоциклы. За ними – броневик, бортом. Передовой дозор, проверить шею.
– Ждать, – бросил Воронин вдоль цепи. – Ближе. Пусть втянутся.
Дозор втягивался. Сорок шагов. Тридцать.
– Дед.
Дед резанул с гривы.
Первый мотоцикл лёг. Второй вильнул, встал. Из коляски выпал стрелок, пополз. Броневик повёл стволом, ударил по гриве. Земля встала чёрным.
– Не подымать головы! – крикнул Воронин. – Бирюк! Колонну гони!
Сзади штабные машины втягивались в горло. Медленно. Слишком медленно.
Броневик нащупывал Деда. Бил короткими. Дед молчал, перекатывался, бил снова.
Сошко рядом дёрнулся, охнул, ткнулся лицом в землю.
– Сошко!
– Живой, – сипло. – Плечо.
Третьяк из кустов гасил пеших, что спрыгнули с мотоциклов. По одному. Чисто. Сибиряк бил, как на промысле, – не частил, выцеливал.
Колонна шла. Половина прошла. Половина – в горле.
Воронин оглянулся. Головные машины уже за низиной. Знамя там. Хвост ещё тут, под огнём.
– Бирюк! Хвост гони! Не давай стать!
Бирюк метнулся к хвосту, замахал, заорал. Повозка дёрнулась, пошла.
С юга подвалил танк. Один. Развернул башню на дорогу – на колонну.
Думать было нечем. Воронин знал телом: танк сейчас встанет поперёк горла и положит колонну в упор.
– Гранаты! Дед – по триплексам, ослепи! Третьяк – связку под гусеницу, с борта, прикрою!
Танк дёрнулся, поведя стволом. Дед хлестнул по смотровым – раз, другой. Башня замешкалась, потеряв глаза. В эту заминку Третьяк рванул из кустов, низко, под борт, кинул связку под каток и откатился.
Рвануло. Гусеница сползла. Танк сел, крутнулся на месте, заглох поперёк обочины – но не на дороге. Рядом.
Дорога осталась.
– Колонну! Гони! – орал Воронин. – Все за горло!
Последние машины проскакивали. Раненый полковник на головной. Знамя. Прошли.
– Группа – отход! За колонной! Деда прикрываю!
Дед поднялся с гривы – и тут второй танк, подошедший с юга, ударил.
Снаряд лёг в гриву, где лежал Дед.
* * *
Деда вынесли свои.
Он был жив. Осколком пробило бедро навылет, другим посекло спину – но жив; вынесли на руках, в четыре, за горло, следом за колонной, и горло за ними сомкнулось через час – не их горло, восточнее, но сомкнулось.
К ночи отошли в лощину под Лозовой, куда стянулось то, что вырвалось. Штабную колонну Воронин довёл до своих и сдал – полтора десятка машин, знамя, шифры, раненого полковника, всех. Дорогу выгадал. Сколько просил у самого себя – столько и выгадал: час, может, полтора. Этого хватило колонне проскочить шею. Тысячам, что остались западнее, в смыкающемся мешке, этого не хватило ни на что.
Деда положили на плащ‑палатку у костерка, что развели в яме, чтоб не видать сверху. Лыков перевязывал – руки у мальчишки ходили, он давил это, дышал ртом, тянул бинт туго. Дед лежал тихо, серый, кисет так и торчал из кармана – недокрученный, свернуть он его не успел. Воронин сидел рядом на корточках и смотрел, как под бинтом проступает тёмное.
– До медсанбата дотянет, – выговорил Лыков, не подымая лица. – Если за ночь довезём. Кровь унял.
– Довезём.
Дед приоткрыл глаза. Поглядел на Воронина – мутно, но в память.
– Командир. – Голос сел, но обороты те же, полтавские, мягкие. – Колонну провели?
– Провели, Дед. Всех. И знамя.
– То добре. – Дед смежил веки. – То не дарма, выходит.
Воронин ничего не сказал. Он сидел у этого тела, у этой ямы с тлеющим костром, и в нём впервые за день что‑то стронулось – не страх, тот отошёл ещё в горле, а другое, тяжёлое и медленное. Дед был ему опорой, ставшей на место Кречета, – иначе, но прочно: молчаливая сила, на которой держалась группа, когда у самого Воронина не хватало рук. За зиму он привык к Деду тем нутром, что не желает считать потери наперёд, и сам не заметил, как стал держать эту привычку за тихую гарантию: будто Деда не возьмёт ни пуля, ни осколок – просто потому, что без него нельзя. И вот гарантия лежала перед ним на плащ‑палатке, с пробитым навылет бедром, и хрипела тихо, и доедет до медсанбата или истечёт по дороге – решала теперь не привычка и не вера, а одна тёмная ночная колея. Тут его знание кончалось. Память, отдавшая ему войну в датах и в направлениях ударов, эту вот хрипящую жизнь под бинтом считать не умела – людей по одному она не вела и своих убирала, когда ей вздумается; и ни в какой его памяти не значилось, доживёт Дед до утра или нет.
Он поднялся, отошёл к краю ямы. Юг ещё гудел – глуше, дальше, перемалывая то, что осталось в кольце. Воронин стоял и сводил счёт – не людям, нет, считать людей было незачем, – а тому, что вышло по итогу этого дня, его дня, на который он положил собственное имя.