Как мама меня богатому дракону продала (СИ), стр. 30

Я – живая кровная привязка. Ключ, только произнесенный в более приличной манере. И все равно впервые за эти дни в зале не было ощущения, что меня продают заново. Миль говорил обо мне как о доказательстве преступления, но не как о вещи, и это была неприятная, но важная разница.

Роут поднялся медленно, даже сейчас не позволяя себе выглядеть загнанным.

– Совет выслушал доказательства, – произнес он мягко. – Однако я вынужден обратить внимание на очевидное. Лорд Валльгард с самого начала был заинтересован в сохранении контроля над госпожой Астерен и южным склоном. Именно он выкупил долг, именно в его пользу сработал договор, именно он сопровождал наследницу, проживал с ней и имел возможность влиять на ее решения. Что касается госпожи Розалин Астерен, ее воспоминания и документы, внезапно найденные в семейных погребах после вмешательства Валльгарда, должны оцениваться с крайней осторожностью.

Мама дернулась так, будто ее ударили, и мне пришлось схватить ее за руку, чтобы не рванула что-то доказывать. На миг мне показалось, что в зале пахнуло тем золотым жаром, который тушил красную порчу в погребе. Магистры тоже почувствовали: двое сразу посмотрели на дракона, один положил ладонь на защитную пластину у стола.

Мне пришлось остановить и его жестом, чтобы подняться и защитить себя, потому что никакой я не объект.

– Магистр Роут, – сказала я, и собственный голос показался мне спокойнее, чем я ожидала. – Вы правы только в одном. Моя мать действительно подписала договор, последствий которого не понимала. Потому что ей подали один текст, а древнему праву затем показали другой смысл. Это подделка.

В зале зашуршали мантии. Роут хотел перебить, но женщина с цепью подняла руку, позволяя мне говорить.

– Вы также правы, что лорд Валльгард был заинтересован. Но не в том, чтобы владеть мной. Если бы он хотел владеть, ему было бы достаточно молчать, ведь договор уже назвал меня его временным имуществом. И все же именно он оспаривал эту власть с первого дня.

Роут усмехнулся.

– Госпожа Астерен, вы говорите словами человека, находящегося под влиянием сильного рода.

– Я говорю словами женщины, которую вы пытались вытащить из ее земли через долги, родственников, смысловые чернила, поддельный договор и пожар, – улыбнулась я.

Я достала из платка отцовскую печать и положила ее на стол перед Советом. Бордовый знак на воске был неровным, почерневшим по краю, но целым. В зале сразу стало холоднее, будто сама земля под южным склоном услышала, что ее наконец назвали.

– Это оттиск моего отца. Он спрятал его в бочке южного склона, потому что знал: кто-то хочет источник. После его смерти долги стали рычагом, а я должна была стать ключом, который можно передать из рук в руки под видом имущества. Но я не ключ в вашем кармане, магистр. Я Эвелина Астерен, основная наследница рода, признанная землей, договором и кровью. И я требую признать договор, по которому меня передали лорду Валльгарду, поддельным.

На слове “требую” печать на моем запястье вспыхнула не болью, не жаром, а тонким, бордовым светом. Свет прошел по столу к отцовскому оттиску, от него – к старшему договору в папке Миля, и несколько магистров разом поднялись.

– Родовое признание, – тихо сказал кто-то.

Роут побледнел теперь уже заметно и сделал шаг вперед.

– Это можно подстроить. Валльгард мог усилить связь, мог вмешаться в печать, мог через близость...

– Достаточно, – оборвала женщина с серебряной цепью.

Магистры совещались недолго, хотя мне показалось, что прошла вечность. Рейнар все это время стоял рядом, а мама держала меня за локоть. Миль что-то записывал, как всегда, но даже у него подрагивали руки.

Решение зачитали в полной тишине.

Долговой договор Розалин Астерен признавался измененным после подписания с использованием запрещенных смысловых чернил Совета. Формулировка о передаче “всего самого дорогого” признавалась недействительной.

Передача Эвелины Астерен лорду Рейнару Валльгарду признавалась юридически ничтожной с момента возникновения. Все обязательства по проживанию, сопровождению и ежедневному подтверждению связи прекращались немедленно.

Обстоятельства вмешательства магистра Элиана Роута, а также его связь с торговым домом Сальвис, подлежали отдельному расследованию с временным отстранением от полномочий.

Я слушала и не сразу понимала, что мы добились, конечно, правды, но… Все обязательства прекращались немедленно. Поцелуи, проживание, хранитель… Все это больше не довлело над нами, словно кто-то разрезал плотную нить.

На запястье стало так легко, что я едва не покачнулась. Печать не исчезла полностью – тонкая родовая отметина осталась, связанная с землей. Но синяя договорная вязь, та самая, которая жгла, тянула, требовала, рассыпалась мягким светом.

Мама закрыла рот ладонью и заплакала, потому что только сейчас, наверное, по-настоящему поверила: она меня не продала. Я хотела обнять ее, сказать, что все закончилось.

Но Рейнар сделал шаг вперед. Он был бледен, на спине под камзолом наверняка снова открылась рана, но стоял прямо. Лорд Валльгард. Дракон. Мужчина, который вчера держал меня на дубовом столе так, будто я была не ключом, а его единственным настоящим выбором.

Дракон поклонился Совету, потом повернулся ко мне, и я заранее почувствовала, что сейчас будет больно.

– Госпожа Астерен, – произнес официально.

Госпожа. Не Эви, а госпожа Астерен. Я смотрела на него и не двигалась, будто приросла к месту.

– В связи с решением Совета я публично подтверждаю: с этого момента вы свободны от любых обязательств передо мной. От проживания в моем доме, от моего сопровождения, от ежедневных подтверждений и от любой защиты, которую древний договор связывал с моим именем. Я не имею и не заявляю никаких прав на вас, вашу землю, ваш родовой статус и ваш выбор.

Каждое слово было правильным, настолько правильным, что хотелось ударить его чем-нибудь тяжелым, желательно тем самым подсвечником.

Потому что именно этого я хотела, разве нет? Чтобы никто не владел, не решал. Чтобы меня не называли его временной собственностью, обязанностью, привязкой. Чтобы я наконец была свободна. А он стоял перед всеми и отдавал мне эту свободу так, будто вместе с ней отрезал себя.

– Теперь вы свободны, госпожа Астерен, – сказал Рейнар.

В зале было тихо. Роут, которого уже окружили двое стражей Совета, смотрел на нас со странным, почти злым интересом, будто даже проиграв, успел увидеть новую рану и порадоваться ей.

Я могла бы ответить. Например, что он снова решил за меня, только теперь красиво и благородно до тошноты. Сказать, что я не просила освобождать меня от него самого. Но если бы открыла рот, голос бы сорвался в осиплость, а потом я бы разрыдалась, схватилась за его камзол в диком ужасе от мысли, что между нами… Все закончилось.

Поэтому молча кивнула, взяла маму под руку, развернулась и пошла к выходу из зала. Миль поспешил за нами, прижимая папку к груди.

За спиной оставался Совет, поддельный договор, магистр Роут, рассыпавшаяся синяя печать и мужчина, которого я…

Эпилог

Свобода оказалась странной штукой. Я думала, что она будет похожа на распахнутое окно и легкость в груди. Потому что теперь никто не имеет права сказать: “Эвелина Астерен, договор требует”.

Вместо этого я вернулась на винодельню, сняла платье, умылась, села на край кровати… и поняла, что мне совершенно некуда идти, кроме одного места, куда я теперь могла не идти вовсе.

Вот в этом и была гадость. Пока договор требовал, можно было злиться на договор. Пока печать жгла запястье, можно было ворчать на древнее право, на козла из прошлого, на мамину подпись. А теперь синяя вязь исчезла.

Никто не требовал поцелуя. Никто не ждал подтверждения. Никто не мог приказать мне жить в поместье Валльгардов, сидеть напротив него за завтраком, спорить о бочках, злиться на его благородство и замечать, что без камзола он выглядит опасно-красиво.