Как мама меня богатому дракону продала (СИ), стр. 29

На секунду я застыла, потому что теперь понимала слишком много. Если этот знак сохранится, то у нас будет материальный оттиск рода, связанный с землей и тем самым источником, ради которого Роут разворошил нашу жизнь.

Не ходи туда без меня, Эви…

Голос отца раздался словно совсем рядом.

Я рванула в ее сторону, когда дракон ппередавал Дорну работника. Рейнар немедленно побежал следом, закрывая меня собой от красной паутины, и каждый его шаг оставлял в дыму золотой след. Я прижимала отцовскую печать к груди так крепко, что край воска впивался в ладонь. Жар стал невыносимым у самой бочки; красная магия шипела, тянулась к моему запястью, будто узнала живую привязку и решила, что проще сжечь ключ вместе с замком.

Приложила отцовскую печать к старому знаку на бочке, но ничего не произошло. На миг стало так страшно и одиноко, что я даже не услышала крика дракона. Он требовал, чтобы я уходила.

Потом под ладонью ответила… земля. Холодом глубоко под южным склоном, вкусом терпкого вина на языке, памятью о папиных руках, которые когда-то ставили этот знак. Темно-бордовый оттиск вспыхнул, красная вязь отпрянула, но не исчезла. Она ударила в ответ, и балка над нами треснула.

Рейнар толкнул меня вниз раньше, чем я успела понять. Он закрыл меня собой, удар пришелся ему по спине и плечу, и звук был таким, что у меня внутри все оборвалось. Глухой драконий рык боли, который прошел через каменные стены и заставил красное пламя на мгновение сжаться.

– Рейнар!

Он стоял надо мной на одном колене, упираясь рукой в пол. На разорванной рубашке быстро появлялась кровь, чешуя поднялась по плечу, но не спасла полностью. Я потянулась к нему, забыв про печать, и он перехватил мое запястье слишком крепко.

– Держи знак, Эви.

– Ты ранен.

– Держи. Знак, – прорычал лорд.

Я стиснула зубы и прижала печать обратно. Темно-бордовый свет окреп, потянулся тонкой линией к моему запястью, к земле под нами.

– Папа, – выдохнула я сквозь дым, чувствуя себя совершенно безумной. – Если ты это спрятал для меня, то помоги мне. Умоляю… Помоги!

Свет дрогнул. Старый знак отделился от воска тонкой бордовой линией и лег на печать в моей руке, будто всегда должен был быть там. В ту же секунду красная порча взбесилась, бросилась по стенам к нише, к нам, к выходу, и Рейнар поднялся.

Вот тогда я увидела его силу по-настоящему. Не всю, наверное. Полной силы дракона этот погреб бы не пережил. Но было достаточно увиденного, чтобы понять, почему древние роды боялись Валльгардов и почему Совет так старательно говорил с ним вежливо.

За его спиной раскрылись не настоящие крылья, а золотые, сотканные из жара и тени; чешуя потемнела до черного блеска, глаза стали совершенно нечеловеческими. Он вдохнул дым, красный огонь, чужую магию, будто все это было воздухом, который ему не нравился, и выдохнул золото.

Золотой жар не тронул дерево, не ударил по людям у выхода. Он вошел именно в красные линии и начал вытаскивать их из погреба, как вытаскивают ядовитые нити из раны. Порча визжала без звука, скручивалась, чернела, осыпалась сухим пеплом. Рейнар стоял между мной и огнем, раненый, злой, огромный даже в человеческом теле, и я не могла отвести взгляда.

– К выходу, – сказал он не своим голосом.

Я не спорила. Один раз в жизни проявила чудеса воспитания и побежала туда, куда велели, прижимая к груди отцовскую печать с новым бордовым оттиском. На полпути за нашей спиной рвануло, нас накрыло дымом и горячей волной. Рейнар догнал, закрыл меня рукой и остатком золотого крыла, вытолкнул наружу так, что я вылетела во двор на колени, стерла костяшки о камень и все равно не выпустила печать.

Мама плакала и одновременно всеми командовала, Дорн ругался над Рисом так, будто руганью можно пришить мальчишке обратно здравый смысл. Миль стоял у стены с папкой, прижатой к груди, и старался не шевелиться.

Я обернулась, вскочила и увидела, как из погреба выходит дракон. Рейнар был в саже, с разорванной рубашкой, кровью на спине и плечах и остатками золотого света за спиной. Пламя за ним уже умерло, оставив на камнях черный пепел чужой магии.

Ноги дрожали, в горле стоял дым, но мне было все равно.

– Ты ранен. Ранен, боги, ранен… – лепетала я в ужасе.

Мама добралась до нас с полотенцами и водой, а Рейнар рухнул на колени. Я понятия не имела, что делать, потому что паника накрыла с головой. Если бы он… Если бы умер. Если бы…

Мама была куда умнее, разрезала остатки рубашки у него на спине, ахнула, но не заплакала. Рана выглядела плохо: темная полоса от лопатки вниз, края уже затягивались золотом, но кровь все еще проступала. Я опустилась рядом и коснулась его руки, заглядывая в глаза. Он повернул ладонь, переплел наши пальцы и коротко сжал.

– Больно? – спросила я и всхлипнула. – Тебе больно… Ты меня спас.

Стук копыт у ворот прозвучал так неожиданно, что все повернулись разом. По дороге к винодельне въезжали черные кареты с синими печатями Совета. До полудня было далеко, рассвет только начинал сереть над южным склоном.

Первая дверца открылась, и на землю ступил магистр Роут. Он успел сделать всего три шага, прежде чем увидел погреб, Рейнара, меня. И печать в моей ладони.

Миль поправил очки, подошел к нам и сказал очень тихо, почти с удовольствием:

– Кажется, магистр прибыл проверить последствия пожара, о котором еще не должен был знать.

Глава двадцать шестая. В которой меня больше никто не продает

От меня пахло дымом, кислым вином, на ладонях были ссадины, а в кармане, завернутая в платок, лежала отцовская печать с родовым оттиском. Мама сидела рядом, все пытаясь оттереть с дракона копоть. Дракон сопротивлялся, а Миль крепко-накрепко держал папку с бумагами.

И я все смотрела на Валльгарда, думая о том, что защитил, что сам едва не погиб. Отвернувшись к окну, коснулась его мизинца своим, и он мгновенно переплел их и не отпускал до самого конца поездки.

У дверей Совета нас встретили совсем не торжественно, скорее настороженно. Слуги смотрели на мои обожженные рукава, на кровь, проступившую сквозь свежую повязку под камзолом Рейнара. В большом круглом зале уже ждали магистры, но теперь за длинным столом сидели не пятеро, а семеро.

Утренний пожар, раннее прибытие Роута к винодельне и сообщение Миля, отправленное сразу после угроз, сделали свое дело: Совет не мог притвориться, что это обычное предварительное рассмотрение.

Роут тоже был там, спокойный почти до неподвижности. Если бы я не видела, как дрогнуло его лицо во дворе, когда он увидел родовой оттиск у меня в ладони, я бы, возможно, решила, что магистр просто исполняет обязанности. Со двора он уехал немедленно, так ничего и не сказав.

Женщина с серебряной цепью открыла заседание, назвав мое имя, имя Рейнара и дело о спорном договоре. На этот раз слово “живой объект” не прозвучало.

Миль начал первым.

Настоящая версия долгового договора Розалин Астерен, найденная в семейном тайнике.След второй печати на обороте.Совпадение этого следа с отметинами на испорченных бочках.Старший родовой договор Астерен о хранении доступа к источнику под южным склоном.Чернила Совета, способные менять не буквы, а смысл уже подписанного текста, если в договоре есть живая привязка к земле.Сообщение Северина Астерена о давлении на боковую линию рода.Угроза самому Милю со стороны магистра Роута.Попытка пожара в погребе до прибытия комиссии.

С каждым новым листом зал становился тише. Мама рядом со мной дышала часто и мелко, но молчала.

– Подлинность архивной копии старшего договора подтверждена архивариусом Тарвеном, – закончил Миль, положив последний лист на стол. – Родовой оттиск, снятый госпожой Эвелиной Астерен с бочки южного склона во время пожара, совпадает с печатью на старшем договоре. Это доказывает, что южный склон не является обычным имущественным объектом и что госпожа Астерен была использована в поддельном договоре как живая кровная привязка к источнику.