Как мама меня богатому дракону продала (СИ), стр. 28

Рейнар наклонился ближе.

– Где ты его взял?

– У Тарвена. Точнее, Тарвен нашел запись о выдаче копии вашему отцу двенадцать лет назад, а саму копию – в боковом хранилище межевых приложений. Она была оформлена не как договор, а как карта водоотведения. Полагаю, поэтому ее не успели вырезать.

Пальцы сами легли на край бумаги, но Рейнар мягко накрыл мою руку своей прежде чем я коснулась печати.

– Не трогай пока. Если это связано с тобой, лучше сначала понять, как именно.

Пришлось признать, что дракон прав, и держать руки при себе.

– Если перевести с древнего договорного языка на человеческий, род Астерен не просто владеет южным склоном, – зачитывал Миль. – Он хранит доступ к источнику под ним – старой жиле магии, которая питает договорные печати в округе, а возможно, и часть старых механизмов Совета. Прямой доступ к жиле закрыт кровной привязкой рода. Но не любого Астерен, а основного наследника, рожденного на земле и признанного ею.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как в камине осыпался уголек. Что-что, простите?

– Я, – сказала, указав на себя.

Миль посмотрел на меня через очки.

– Да. Вы.

Смешно. Я столько дней злилась, что меня назвали самым дорогим родовым сокровищем, почти козой, объектом, спорным имуществом. А теперь оказалось, что древняя дрянь хотя бы в одном была точна: для южного склона я действительно была самым важным. Ключом.

– Поэтому они хотели склон… Не из-за винограда, и папа узнал правду.

– Похоже, да, – согласился Миль. – Он запросил старые межевые приложения, потом отказался продавать землю. После этого начались странные долговые цепочки, ускоренные требования кредиторов, предложения через посредников. После его смерти давление усилилось.

– Родственники – просто пешки, – добавил Рейнар. – Им показали легкую долю и подтолкнули. А договор был ловушкой.

Миль кивнул на долговой договор.

– Именно поэтому подделка сработала. Обычные чернила не могут изменить смысл уже подписанного договора. Даже сильная магия оставила бы след грубой подмены. Но у Совета есть особые смысловые чернила, их используют для исправления реестровых ошибок до заверения. Они меняют то, как древнее право читает формулировку.

– То есть мама видела одно… – мне стало мгновенно мерзко.

– А печать прочитала другое, – сказал Миль. – Но ваша семейная копия сохранила исходные слова, и формулировка “все самое дорогое” не случайна. Она должна была вытянуть именно живую привязку, потому что для земли самое дорогое – не урожай и не бочки, а тот, кто открывает источник.

Рейнар отошел от стола к окну, будто ему нужно было расстояние, чтобы не сломать что-нибудь в кабинете Миля.

– Если бы неизвестный покупатель выкупил долг первым, ты оказалась бы у него. Через Совет он мог бы назначить хранителя, обследовать склон и использовать тебя для открытия источника. Я купил долг раньше, и ловушка сработала на меня.

– А Роут не ожидал, что ты будешь сопротивляться.

– Он ожидал… что любой дракон сочтет временное владение женщиной… интересным.

Меня передернуло от отвращения к Роуту и Совету. К людям, которые строили планы на чужой крови.

– Роут и неизвестный покупатель, – сказал Миль, доставая еще одну бумагу. – Теперь можно предположить связь. Посредники по долгу выводят на торговый дом “Сальвис”. Формально он давно не принадлежит магистру Роуту, но титул лорда Сальвиса перешел к нему по материнской линии. Владение переписано на племянника, управляющий – бывший советский секретарь.

– И он нервничает, – сказала я.

– Именно. Нервные люди совершают ошибки. Приходит лично, называет ледяной колодец, угрожает родственникам. И главное – торопит обследование. Значит, ему нужно попасть к источнику до того, как мы представим старший договор.

– Завтра комиссия не должна войти к колодцу первой. Мы можем отказать? – дракон повернулся к нам.

Миль помрачнел.

– Полный отказ даст им право обвинить Астерен в препятствии обследованию. Но есть другой путь. Основная наследница может заявить первичное родовое право на проверку источника до допуска внешней комиссии, если есть основания полагать угрозу жиле. Основания у нас есть: порча бочек, подделка договора, давление на представителя, исчезновение архивов.

Рейнар подошел ближе и протянул мне руку, просто раскрытую ладонь. Я вложила пальцы в его, чуть сжав.

– Тогда идем к твоему южному склону до рассвета, Эви, чтобы источник не достался Роуту.

Глава двадцать пятая. В которой горит погреб

На винодельню мы вернулись, когда вот-вот должен был начаться рассвет. Воздух стоял холодный, серый, пах сырой землей и мокрой лозой. После дома Миля и слов про жилу магии под южным склоном мой собственный двор казался почти чужим: бочки у стены, темные окна, лестница на крыльцо…

Все было тем же, но теперь под каждым камнем чудилось что-то спрятанное. Отец знал, прятал. Отец умер, а мы только сейчас начали понимать смысл его запретов.

Рейнар шел рядом, я держала в руке отцовскую печать с лозой вокруг каменного круга. Миль шагал чуть позади. У ворот дежурил человек Валльгарда, у погреба должна была быть смена Дорна.

– Сначала в кабинет, – сказал Рейнар негромко, когда мы свернули к дому. – Документы под защиту, потом к нижнему ходу.

Я хотела ответить что-нибудь, но от двери старого погреба потянуло красным светом. Не огнем, а будто кто-то провел раскаленным лезвием по щели между досками. Через миг запах ударил в нос: дым, кислое вино, горелое дерево и та мерзкая магическая горечь, которую я уже знала по испорченным бочкам. Печать на запястье вспыхнула болью раньше, чем кто-то успел крикнуть.

Рейнар сорвался первым, я рванула следом, потому что там оставались люди, а еще наши доказательства, бочки с отцовскими метками, следы порчи. У входа Дорн тащил за шиворот кашляющего ученика, а из погреба доносился глухой треск дерева.

– Там двое, – выдавил Дорн, когда Рейнар оказался рядом. – Тарек и малой Рис. Спустились проверить северный ряд. Оно не как обычный огонь, лорд. Оно по меткам ползет.

Миль, бледный до прозрачности, поднял взгляд на дверь. Если погреб сгорит до комиссии, Совет скажет, что Астерен уничтожили спорные доказательства, скрыли следы и потому нуждаются во внешнем управлении. И совершенно случайно магистр Роут прибудет к полудню обследовать уже пустую, обугленную землю. Разумеется, сходив и на склон.

Рейнар ударил золотом по двери погреба, и ее будто втянуло внутрь, разом сбив замок и чужую красную вязь, которая держала проем. Дым хлынул наружу, густой, с искрами, похожими на сгорающие буквы.

Внутри было не пламя, а порча, притворившаяся пожаром. Красные линии бежали по полу, забирались на обручи, лезли в щели между досками. Они жгли не все подряд, а выбирали метки, документы, деревянные пробки с записями Дорна, старые отцовские знаки на северном ряду.

Рейнар вошел первым, и красный свет отступил от него, как от большого зверя. По его запястьям поднялась темная чешуя, воздух вокруг плеч сгустился золотым жаром, и чужая магия шипела, едва касаясь фигуры.

Риса нашли у стены, где красная вязь уже добралась до его рукава. Мальчишка пытался сбить пламя ладонью и только размазывал магию по ткани. Рейнар поднял его одной рукой и передал Дорну, сунувшемуся в проем вопреки всем разумным запретам.

Тарек лежал дальше, у перевернутого ящика, прижимая к груди обожженную руку. Я добралась до него почти на ощупь, потому что дым уже ел глаза. Он пытался подняться и не мог. Я схватила его под плечи, он попытался встать. На третьем шаге нас обоих перехватил Рейнар и вынес бы сразу двоих, если бы я в этот момент не увидела дальнюю нишу.

Старая бочка южного склона стояла там, где отец велел ее не трогать даже после смерти. Последняя из партии того года, когда он еще был жив и внезапно перестал говорить о южном склоне при посторонних. На ее боку темнела отцовская печать – лоза вокруг каменного круга, такая же, как на старшем родовом договоре. Красные линии уже пробрались совсем близко к воску, ползла тонкая дрожащая трещина.