Как мама меня богатому дракону продала (СИ), стр. 23

– Не открывать больше ни одной без меня, – сказал он. – Эти пять отделить, северный ряд перекрыть. Все инструменты, которыми брали пробы, в отдельный раствор.

Дорн прищурился.

– Лорд Валльгард, при всем уважении, если оно пошло в уксус, то спасать там уже нечего.

– Нам необходимо сохранить доказательства и следы, делайте, что я сказал.

Кто-то ударил по винодельне ровно тогда, когда Совет отложил решение и оставил нашу способность управлять землей под вопросом. Я сжала зубы. Они хотели показать, что мы не справляемся.

– Лучшие бочки портятся после слушания, – процедила. – Совет получает сведения, что хозяйство Астерен нестабильно, урожай под угрозой. Так?

– И тогда кто-нибудь предложит внешнее управление, – добавил Миль, который спустился следом и уже достал записную книжку. – Временно, до окончательного решения вопроса.

Рейнар снял камзол, закатал рукава и встал рядом с Дорном, оставив нам рассуждать дальше. Лорд Валльгард – дракон, глава древнего рода, временный хранитель, сейчас стоял с мокрыми от погребной сырости руками и думал вообще о другом.

– Мне нужны все записи по этим бочкам, – сказал он. – Дата заполнения, источник ягод, кто проверял, кто брал пробы, когда последний раз меняли пробки, кто спускался в погреб ночью. И людей не пугать. Если начнется паника, нам испортят больше вина, чем порча.

Повернулся к управляющему и начал раздавать распоряжения. Одних отправили проверять закупорку, других – переносить здоровые бочки через ряд, третьих – кипятить инструменты и промывать желоба. Миль записывал имена всех, кто имел доступ к погребу за последние сутки, затем исчез, чтобы начать опрашивать отсутствующих.

Мама сначала стояла у входа, потом решительно ушла наверх и через полчаса вернулась с кувшином воды и чистыми тряпками. Если винодельню собирались добивать, Розалин Астерен намеревалась помочь так, как умела.

День превратился в один длинный, кислый, тяжелый ком работы. Мы проверяли бочку за бочкой, отмечали мелом здоровые, красной нитью перевязывали подозрительные, брали пробы, нюхали, спорили, снова брали пробы.

Дорн ругался так тихо и изобретательно, что я несколько раз пожалела, что папа не записал его выражения в отдельную книгу, потому что такие обороты нельзя терять для потомков. Управляющий бледнел при каждом новом подозрительном запахе, Миль систематизировал информацию.

А Рейнар работал наравне со всеми, а не просто командовал. Переносил тяжелые доски, держал крышку, пока Дорн проверял внутренний край, сам спускался к нижним рядам, где было сыро и темно. Светил магическим огнем в щели между бочками, проверял обручи.

Несколько раз я ловила на нем взгляды работников: сначала настороженные, потом удивленные, потом уже почти уважительные.

К вечеру испорченных бочек было восемь, что было куда лучше, чем мы думали. Однако этого было достаточно, чтобы больно ударить по лучшему запасу и по репутации. Особенно если кто-то донесет Совету не “восемь бочек поражены магической порчей”, а “на винодельне Астерен киснет лучший ряд”. А кто-то донесет…

– Надо остановиться, – сказал Дорн, когда лампы в погребе сменили уже второй раз. – Люди валятся с ног. Ошибемся и занесем порчу сами.

– Еще этот ряд, – ответил Рейнар.

Голос у него был ровный, но я видела, как он устал. Я подошла и сунула ему в руки кружку горячего настоя.

– Не от мужского умирания, просто горячее. Пейте. Вам нужно отдохнуть.

– После ряда.

– Вы говорили это два ряда назад. Рейнар, – сказала тверже, когда дракон проигнорировал новую просьбу.

В погребе было шумно: двигали ящики, Дорн ругался на ученика, мама наверху спорила с кухаркой об ужине для работников. Но между нами на секунду стало тихо.

– Это мой дом, – произнесла я наконец. – Не убивайтесь за него так, будто он ваш.

Рейнар посмотрел на кружку в своих руках, потом на бочки и помотал головой.

– Я не за дом.

Глупое сердце, конечно, тут же решило сделать лишний удар. И как тут было спорить? Отвернулась первой, потому что это было нечестно.

Когда он целовал шею у зеркала, можно было хотя бы сказать себе, что это желание. Когда стоял за мной без камзола, что это близость и предательство тела. Когда обещал защитить от всего – что это драконья самоуверенность и желание показать себя всего такого сильного.

Но сейчас он стоял в нашем погребе, усталый, с закатанными рукавами, в пятнах от вина. Растрепанный, злой от всего этого. Не за дом он… А за что? Кого…

Мама в какой-то момент уснула в кресле у кухни, обняв плед, управляющий задремал за столом над списком работников. Только Миль продолжал писать да Дорн сидел на перевернутом ящике и держал в руках пробу последней подозрительной бочки.

Если честно, после полуночи моя польза выражалась в том, что я носила кружки, держала лампу и старалась не мешать остальным. Но уйти я не могла. Не тогда, когда в погребе пахло порчей, а рядом с лучшими бочками стоял мужчина, которого я еще недавно называла покупателем и угрозой.

– Вот, – сказал Рейнар к утру.

Последняя бочка из испорченных стояла чуть отдельно, уже помеченная красной нитью. На вкус вино было кислым, но дерево снаружи выглядело чистым. Рейнар провел ножом под нижним обручем и соскреб тонкий слой темного налета.

Я подошла ближе и увидела то, от чего усталость исчезла мгновенно. Под обручем в дерево была вдавлена бледная отметина: круг, тонкая ломаная линия и маленький крючок сбоку.

Та же печать, что с оборота найденного договора. Тот же след, что на договоре, который превратил меня в “самое дорогое”. Та же рука, которая теперь портила лучшие бочки, чтобы доказать, что Астерен не способны удержать собственную землю.

Глава двадцать первая. В которой их ссорит правда

К утру работники расходились по двору тихо, как после похорон, а мама наготовила на всех завтрак. Так что с улицы доносился шум, звон тарелок и кружек.

Я сидела у стола в кабинете отца, держала перед собой кружку остывшего чая и смотрела на бледный отпечаток второй печати. Круг, ломаная линия, маленький крючок сбоку – тот же знак, что на обороте договора.

Следовало радоваться, ведь мы получили доказательство, а не мамино воспоминание или семейную историю про козла. Но внутри была только усталость, липкая и тяжелая, как разлитое вино на полу погреба.

Рейнар стоял у окна и говорил с Мильем вполголоса. Камзол он так и не надел, рукава потемнели от воды и вина, под глазами легла тень бессонной ночи. Если бы вчера кто-то сказал мне, что я буду смотреть на лорда Валльгарда в таком виде, я бы, наверное, рассмеялась.

– Теперь они проявились, – сказал Рейнар тихо. – Порча на бочках подтверждает связь с печатью. Если бы мы раньше закрыли южный склон и весь погреб защитой Валльгардов, они бы не рискнули.

Миль что-то ответил, но я уже не слышала.

Если бы мы раньше закрыли. Они бы не рискнули.

Слова легли в самое сердце, и за каждым открывалось что-то неприятное. Рейнар ждал удара. Возможно, не знал, что ударят именно по бочкам, но подозревал, что кто-то выйдет на землю, если дать ему почувствовать возможность.

Я медленно поставила кружку на стол.

– То есть вы ждали, – сказала я.

Рейнар обернулся сразу. На лице его была та осторожность мужчины, который понимает: сейчас придется отвечать не Совету и не Милью, а женщине, которой он обещал стоять рядом.

– Эвелина… – начал он.

– Нет. Только не начинайте с моего имени таким тоном. Я услышала достаточно, чтобы задать простой вопрос. Вы с самого начала подозревали, что договор подделан?

Миль аккуратно закрыл записную книжку. Управляющий, заглянувший в дверь, мгновенно понял, что попал не туда, и исчез. Рейнар же предательски и многословно молчал.

– Подозревали, – сказала я сама, чувствуя, как внутри поднимается что-то гораздо хуже обычной злости. – Еще до погреба и второй печати. Вы уже тогда думали, что мама подписала не то, что нам показывали.