Как мама меня богатому дракону продала (СИ), стр. 22

Рейнар поднял взгляд, я тоже. О подобном от отца не слышала точно, хотя меня во все дела и не посвящали.

– Кто предлагал? — спросил Рейнар.

Управляющий пожал плечами, но продолжил уже осторожнее, не ожидая такой реакции.

– Через посредников. Купцы, потом какой-то человек из столицы. Имена я не все помню, слышал слухи просто. Только говорил, что южный склон не продается, даже если все остальное придется заложить.

– Папа так и мне говорил, – сказала я, глядя на маму. – Но я не думала, что правда предлагали продать.

– Он не из-за винограда его берег, – вдруг сказала мама.

Тишина получилась такой резкой, что даже Миль перестал резать хлеб, будто по линеечке. Мама опустила соусник, села ровнее и нахмурилась, что-то пытаясь вспомнить.

– Он говорил мне однажды, – медленно произнесла мама, – что южный склон хотят купить не из-за винограда. Я тогда решила, что он опять сердится на покупателей, но… цена была высокая. А он все равно ходил злой несколько дней, запирался в кабинете и все повторял, что “они смотрят не на урожай”.

– Кто “они”? – спросил Рейнар.

– Не знаю, – мама потерла лоб, и мне стало больно от того, как сильно она пытается вспомнить. – Он говорил с кем-то из Совета. Неофициально, кажется, а потом резко перестал вести переговоры. Просто однажды вернулся домой, сжег какие-то черновики в камине и сказал, что южный склон не уйдет никому, пока он жив.

У меня внутри все похолодело. Папа что-то знал, что-то достаточно важное, чтобы сжигать черновики и прекращать разговоры.

– После этого к нему еще приходили? – спросил Миль, и голос у него стал совсем деловым.

– Да. Кажется, один раз. Мужчина в сером плаще, я его почти не видела, только со спины. Они говорили в кабинете, потом муж сказал мне, что если с ним что-то случится, я не должна подписывать ничего, где упоминается южный склон. Я, конечно, спросила, что случится, а он сказал, что ничего, просто мужские глупости.

Я медленно повернулась к Рейнару. Он смотрел на маму нахмуренно и чуть прищуренно.

– Мама, – сказала я осторожно, потому что внутри уже начинало звенеть, – ты это почему раньше не сказала?

– Эви, тогда все было иначе, – вспыхнула она. – У нас были долги, урожай, потом отец заболел так резко, что я вообще перестала понимать, где какие бумаги и кто кому что обещал. Он много говорил странного в последние недели. Я думала, это страх, усталость, болезнь… – мама замолчала и сжала салфетку в руках. – А потом после смерти все начали приходить с долгами, советами, сочувствием и договорами.

Моя злость замолчала, потому что тут правда было сложно поспорить. Розалин Астерен могла подписать не то, вспомнить козла через тридцать лет, но она не была злодейкой этой истории. Она была женщиной, которая потеряла мужа, испугалась за дом и решила, что если улыбается, печет пироги и верит людям, то мир, может быть, не развалится окончательно.

И мне было чудовищно больно, что мир все равно развалился.

– Ваш муж что-нибудь прятал после разговора с человеком в сером плаще? – спросил дракон. – Документы, карты, записи, старые межевые планы? Только не в кабинете.

– Прятал, – сказала мама почти сразу, потом удивилась самой себе. – Да… Он сказал, что важное нужно держать там, где вино не портится.

Управляющий выпрямился.

– В погребе.

– Мы уже были в погребе, – сказала я. – Там нашли копию договора.

– Но не все осмотрели, – возразил он. – Старые бочки, дальняя кладовая, северная ниша…

Миль уже достал маленькую записную книжку, чтобы не упустить ни одного места, где можно отыскать новые бумаги по делу.

– Формулировка “там, где вино не портится” указывает на место хранения с постоянной температурой, – произнес он. – Погреб подходит. Также подходят ледники, подземные камеры, закрытые кладовые с охлаждающими чарами.

Мама оживилась.

– Ледник у нас был, но его разобрали еще при моем свекре. Или не разобрали? Нет, разобрали… Там потом хранили яблоки, но яблоки портились, значит, не то.

– Старый погреб, – сказал управляющий упрямо. – Вино там держалось лучше всего.

Я слушала их и вдруг перестала слышать отдельные слова. Там, где вино не портится. Не портится… Не портится…

Жаркое лето, очень жаркое. Южный склон, там сверчки постоянно трещали. Тонкая линия старой каменной кладки у нижней террасы. Папин запрет ходить туда без него… Он даже накричал на меня, хотя обычно не повышал голос.

И старый ледяной колодец под склоном, который давно считали заваленным, потому что им почти не пользовались. Я медленно поставила бокал на стол.

– Эвелина?.. – спросил дракон.

– Там, где вино не портится, – произнесла я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. – Это не старый погреб. Папа не сказал бы так про обычный погреб, он бы сказал “там, где хранят вино”. А “не портится” – это про ледяной колодец под южным склоном?

– Он же завален, – сказала мама, но неуверенно.

– Верхний вход завален, – ответила я.

Воспоминания вдруг посыпались одно за другим: отец с фонарем, запрет подходить к нижней террасе, каменная плита, которую потом закрыли старым инвентарем.

– Но там был второй ход. Снизу, от старой дренажной канавы. Папа показывал мне, когда я была маленькая, а потом велел забыть, потому что опасно.

Рейнар поднялся и посмотрел в окно. Уже давно опустилась тьма, наверняка по дороге можно попасть и в яму, и в бурьян со змеями.

– Сейчас туда идти нельзя, если там действительно спрятано что-то важное, место может быть защищено. После погреба мы не будем вскрывать старый тайник ночью и без подготовки. Утром.

Я смотрела туда же, куда и дракон. Старый ледяной колодец… В нем, возможно, лежало то, что отец спрятал перед смертью. Правду?

Глава двадцатая. В которой портится вино

Утром мы собирались идти к ледяному колодцу под южным склоном, но правда, как выяснилось, могла подождать.

Первым прибежал управляющий, да так, будто за ним гнались все кредиторы нашего рода сразу. Мама, которая стояла у окна с чашкой и рассуждала, что к ледяному колодцу стоит одеться потеплее, едва не расплескала чай. Управляющий остановился посреди кухни, схватился за бок и посмотрел на нас так, что у меня внутри все неприятно ухнуло вниз.

– Бочки, – сказал он.

Одно слово, но когда ты владелец винодельни, оно почти священное.

– Какие бочки? – спросила я, хотя уже знала, что разговор о тех, которые мы не можем позволить себе потерять.

Судьба у нас в последнее время была не из тех, кто портит старую бочку с уксусом, чтобы все радостно выдохнули и пошли дальше.

– Лучшие, – ответил управляющий, и голос у него треснул. – Три из северного ряда, потом еще две в дальней кладовой. Я думал, запах от одной, но мастер открыл пробу… Госпожа Эвелина, оно киснет.

Рейнар, который как раз просматривал карту южного склона рядом с Милем, поднял голову. Мы спустились в винный погреб почти бегом. Он встретил нас запахом, который я никогда не хотела бы почувствовать там, где стояли лучшие бочки. Что-то резкое, испорченное, уксусное.

У первой бочки стоял мастер-винодел, старый Дорн, человек, который мог определить плохую пробку за секунды. В руке у него была тонкая стеклянная трубка с пробой, и вино в ней казалось почти нормальным на цвет: глубокое, темное, обещающее. Но запах уже предавал.

– Это не могло случиться само, – сказал Дорн, даже не поздоровавшись. – Не за ночь и не в этих бочках. Я сам проверял их вчера утром.

– Дрожжи? – спросил управляющий, но по голосу было понятно, что он сам не верит.

– Я сорок лет работаю с дрожжами, мальчик, – отрезал Дорн мрачно. – Пока пять, но если порча пошла по ряду…

Он не договорил и правильно сделал. Потому что если все так, мы теряли не просто вино. Мы теряли доказательство, что винодельня жива и Астерен могут управлять хозяйством.

Рейнар провел рукой над бочкой, не касаясь дерева. В воздухе на миг вспыхнула тонкая золотистая линия, потом погасла, словно что-то ее поглотило.