Как мама меня богатому дракону продала (СИ), стр. 20

Рейнар закрыл глаза на одно короткое мгновение. Он тоже хотел больше, я готова была поклясться.

– Войдите через минуту, Лиза, – сказал Рейнар уже обычным, ровным голосом.

Он взял камзол со спинки кресла, но надел его не сразу, а сперва застегнул последний маленький крючок на платье. Потом отступил, накинул камзол, снова стал лордом Валльгардом, собранным, строгим, опасным.

Но я уже видела другого, слышала другого, и теперь не могла развидеть.

– Лиза закончит волосы и булавки. Я буду ждать внизу.

– Рейнар.

Он остановился, уже взявшись за дверную ручку. Я сама не знала, что хотела сказать. Спасибо? Не уходите? Поцелуйте еще раз?

– Камзол вам идет меньше.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то горячее, почти сорвавшееся, то самое, что было в погребе перед тем, как он перевернул меня под себя. Но теперь он только чуть склонил голову.

– Учту, – сказал Рейнар и вышел.

Рейнар

Я шел по лестнице вниз к выходу и вспоминал, как увидел Эвелину Астерен за три недели до выкупа долга ее семьи.

Она этого не знала, и лучше бы никогда не узнала, потому что в той истории было слишком мало благородства. В тот день я приехал в Фолквуд по делу, не связанному с винодельней. Один старый должник пытался вывести имущество через подставные подписи, Миль требовал моего присутствия, а я был раздраженным и уставшим.

Эвелин стояла под навесом, растрепанная от ветра, в темно-зеленом платье. Перед ней краснел мужчина с накладными счетами, а она держала в руке один из его листов и что-то уверенно высказывала. Потом подняла голову в сторону двора, где кто-то позвал по имени.

Эви.

И в этот момент связь ударила. Мое дыхание остановилось, а дракон внутри поднял голову так резко, будто много лет спал и вдруг услышал единственный голос, ради которого стоило проснуться.

Истинная.

Я стоял у края улицы, в тени экипажа, и смотрел на женщину, которая не знала обо мне ничего. Она спорила о чем-то, потом вдруг рассмеялась, и этот смех оказался опаснее любого договора, который я когда-либо держал в руках.

Мог подойти и не подошел, не представился… Потому что Истинная – это не разрешение войти в чужую жизнь, забрать, объявить своей и ждать благодарности.

Слишком хорошо знал мужчин, которые называли желание предназначением, и в ту минуту, стоя на улице, я дал себе слово: Эвелина Астерен никогда не узнает о связи от человека, который сначала появился перед ней как угроза.

Поэтому сначала просто навел справки. Имя, возраст, семья, винодельня, смерть отца, долги, мать… Потом – больше. Счета, кредиторы, попытка перепродать долг, заинтересованный покупатель без имени, старые слухи о договорных сбоях в семье Астерен.

Я говорил себе, что проверяю подозрительную сделку. Говорил, что долг винодельни связан с Советом. Говорил, что кто-то может использовать древнее право, и Валльгард не должен проходить мимо.

Все это было правдой. Но я выкупил долг потому, что если неизвестный покупатель доберется до винодельни первым, Эвелина окажется в ловушке. Убедил себя, что действую как юрист, знающий цену договорным формулировкам.

И только потом понял, что в основе моего решения лежала почти болезненная необходимость встать между ней и тем, кто тянул руки к ее дому.

А потом Розалин Астерен подписала договор. И древнее право, проклятое, слепое, жестокое древнее право, назвало Эвелину самым дорогим родовым сокровищем.

Моей временной собственностью, ответственностью, Истинной, которая смотрела на меня в кабинете Миля с яростью, ужасом и совершенно заслуженным отвращением к ситуации.

Я должен был сказать ей правду тогда, но не смог. Потому что как сказать женщине, только что узнавшей, что ее “продали” дракону, что связь между нами глубже договора? Как объяснить, что я не хочу владеть ею, если сам уже выкупил долг?

Черт побери все это. Я не смогу защитить Эви от каждой боли, каждого страха, но встану между ней и теми, кто решит, что ее можно назвать объектом. Я сожгу любую бумагу, любое поместье, любое существо.

За нее.

Глава восемнадцатая. В которой драконы смотрят свысока

Совет договоров оказался именно таким местом, каким я его представляла: ужасно важным и скучным. Белый камень, высокие окна, синие печати на дверях, люди в строгих мантиях. Весьма неприятно.

Рейнар шел рядом, едва задевая плечом, и это почему-то помогало держать подбородок выше. Хотя, если честно, хотелось держать выше не подбородок, а тяжелый подсвечник для уважаемых советников. Но поблизости был только Миль у входа в зал с папкой под мышкой. Он поклонился Рейнару, потом мне.

В нагрудном кармане дракона вдруг вспыхнула серебряная пластина, и он сразу потянулся прочитать послание. Я, разумеется, заглянула из интереса.

– Что там?

Он повернул пластину ко мне и поверенному, нахмурившись.

Валльгард. Подтверждаю: дело Лоренца Вайра отсутствует не только в общем архиве. Изъяты записи из внутреннего хранилища выездных комиссий. В журнале выдачи вырезаны листы за нужный период. Следы зачистки старые. Не позднее десяти лет назад. Архивариус Тарвен.

Я сначала ничего не поняла, а потом как поняла… Дело о козле. Оно не просто исчезло из одной полки или одной папки, его вырезали из памяти Совета так тщательно, как могли.

– Они пытаются убрать все, что только могут.

– Именно так, госпожа Астерен. И, вероятно, эти “они” находятся совсем рядом с нами.

* * *

Нам все равно нельзя было отступать. Время рассмотрения подошло, и я вдруг подумала, что если вот прямо сейчас Совет скажет “да-да, вы свободны от лорда дракона”... То что дальше?

Что будет между нами без древнего права? С трудом заставила себя сосредоточиться на том, что пока важнее.

Зала представляла собой круглое помещение с высоким потолком, скамьями по стенам и длинным столом Совета на возвышении. За ним сидели пятеро: двое седых магистров, женщина с узким лицом, полный мужчина с сонными глазами и еще один – черноволосый, сухой.

Магистр Элиан Роут, как шепнул Миль, едва заметно склонившись к Рейнару. И я видела, клянусь, как его взгляд скользнул сразу к моему запястью, туда, где под рукавом пряталась печать договора.

– Госпожа Эвелина Астерен, – произнесла женщина с серебряной цепью, глядя в лист. – Вы явились в сопровождении временного хранителя, лорда Рейнара Валльгарда, для предварительного рассмотрения спорной передачи имущественных прав, включая статус живого родового объекта.

Я сделала вдох. Очень полезный, кстати, потому что первый ответ, который пришел в голову, мог превратить слушание в короткое, но запоминающееся уголовное дело.

– Прошу зафиксировать возражение против формулировки “живой родовой объект”. Я человек, наследница рода Астерен и сторона дела, а не приложение к бочкам.

За столом стало тише. Наверное, от деревенской девушки, случайно переданной сильному роду, ждали дрожи, благодарности… слез. А я очень старалась никого не укусить.

– Формулировка является технической, – сказал полный магистр, не поднимая глаз. – В случаях родовой имущественной привязки живое лицо может временно рассматриваться как объект спорного права до установления самостоятельного статуса.

– Я все равно протестую.

Один из седых магистров нахмурился, зато Роут смотрел все так же спокойно.

– Госпожа Астерен, – произнес он впервые, и голос у него оказался мягким, приятным. – Понимаю вашу эмоциональную реакцию. Но вы должны осознавать, что ваша мать добровольно подписала договор передачи, а древнее право лишь исполняет волю сторон.

– Моя мать подписала договор, в котором не было формулировки “самое дорогое”, – ответила я. — И не было меня. Разница, на мой взгляд, существенная.

Рейнар не вмешивался, как и Миль. Просто стоял рядом, и от этого я вдруг стала говорить увереннее, будто знала, что если оступлюсь, он поймает, но не станет играть роль мужчины, рядом с которым женщина не имеет права голоса.