Как мама меня богатому дракону продала (СИ), стр. 10

– А вы откуда знаете?

– Я…

Впервые за долгое время не сразу нашел ответ, потому что неправильных было много.

Потому что я помнил каждый ее поцелуй. Первый – злой, вынужденный, как вцепилась мой камзол. Второй – в спальне, где она дрожала от ярости и смущения, а я думал только о том, как не испугать ее, не взять больше, чем она готова отдать.

Потому что, если бы сказал ей правду о том, как хочу ее, она бы отступила на шаг, еще на один, затем посмотрела бы так, как смотрят на опасного зверя. И исчезла.

– Потому что дело в магии, – сказал я наконец, а она то ли поверила, то ли не захотела продолжать, но отступила. – И нам нужно закончить процедуру.

Она бросила письмо на стол и сделала несколько шагов по кабинету. Печать светилась у нее на запястье, а я стоял неподвижно и думал, что самообладание, оказывается, не железное. Скорее, оно тонкое стеклышко. Красивое, но совершенно непригодное для того, чтобы по нему ходила Эвелина Астерен и рассуждала о поцелуях.

– Значит, слушайте сюда, лорд Валльгард, – сказала она, резко повернувшись ко мне. – Хватит меня хватать, притягивать, разворачивать за подбородок. Руки держите при себе.

Черт побери. Но я молча принял удар и кивнул.

– Тогда… тогда я все-таки сама.

– Что именно? Будете меня трогать?

– Поцелую, – она вспыхнула до кончиков ушей, но упрямо вскинула подбородок. – Раз договору нужна убедительность, я сама могу его убедить.

Она шагнула ко мне.

Потом еще один шаг…

Остановилась. Снова шагнула.

А я даже руки убрал за спину, потому что так хотя бы мог сделать вид, что контролирую происходящее, хотя внутри давно стоял на краю обрыва. Эвелина поднялась на носки, нахмурилась и быстро чмокнула меня в губы. До невозможности мило, но совершенно бессмысленно. Потому что печать на ее запястье вспыхнула, издала тихий, почти издевательский щелчок и тут же снова нагрелась.

Мне же хотелось положить ладонь ей на талию, притянуть ближе и поцеловать так, чтобы древний договор наконец заткнулся. А потом не отпускать… Совершенно не отпускать, напротив, усадить на этот стол и…

Очень разумное желание для человека, который пытается убедить женщину, что он безопасен.

– Эвелина, – сказал я тихо. – Если вы скажете нет, я отойду.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд, потом выдохнула и отвернула лицо, сдаваясь.

– Только без вашего этого… хватания.

Тогда я коснулся осторожно ее талии, Эвелина напряглась на миг, но осталась на месте, только пальцы ее легли мне на грудь поверх камзола, как предупреждение. Или как разрешение.

Я наклонился и поцеловал ее сам. Медленно, сначала просто соприкоснувшись губами, сминая их в сдержимаемой жажде. Пальцы Эвелин сильнее сжали мой камзол, она сердито выдохнула, но все-таки ответила, позволяя углубить поцелуй.

Печати на наших запястьях вспыхнули одновременно, внутри разлилось тепло, и я едва не потерял ту самую грань, за которой уже не смогу остановиться.

Десять секунд давно прошли, и мы оба это знали. Но первой отстранилась не она – я заставил себя разорвать поцелуй, потому что еще немного, и договор стал бы не самой большой нашей проблемой.

Печати погасли.

Эвелина стояла близко, слишком близко, с чуть припухшими губами, сбившимся дыханием, все еще сжимая камзол. Потом медленно опустила взгляд на собственные руки и тут же отпустила меня, будто обожглась.

– Процедура выполнена, – сказала она хрипловато. – Достаточно убедительно.

Дверь закрылась за ней через секунду, Эвелин буквально сбежала. Я сел обратно за стол и пытался убедить себя, что завтра в девять вечера снова будет всего лишь процедура.

Глава одиннадцатая. В которой родственники чуют деньги

Родственники приехали на третий день после того, как восточный дренаж был восстановлен, и дракон с управляющим составили план работ на две недели вперед.

Слива пока держалась, мама тоже, а вот я – уже не очень. Потому что жить между поместьем Рейнара, винодельней, ежедневными поцелуями и тревогой, что кто-то тянет руки к нашим землям, оказалось ну очень неудобно.

В тот день я пыталась разобрать бумаги, которые мама называла “важными хозяйственными документами”. Но, среди них я нашла еще старые письма от тети Мальвы и список трав для успокоительного сбора.

– Ах ты… Предательница!

Приписка на сборе гласила: “Давать Эви, когда злится, но чтобы не догадалась”. Я перечитала еще раз, на всякий случай убедилась, что мне не мерещится от переутомления, и крикнула в сторону кухни.

– Мама! Почему у тебя есть рецепт успокоительного для меня?

– Это не рецепт, солнышко, это так… заметка, – отозвалась мама, чем-то звякнув. – Я ее сделала, когда ты в шестнадцать лет бросила в кузена Феликса грушу, потому что он сказал, что девочкам не нужно понимать счета винодельни.

Я фыркнула. Ну и поделом этому Феликсу, которого я уже и не очень-то помнила.

Снаружи раздался шум. Сначала залаяли соседские собаки, потом мужской голос снаружи произнес: “Да тут все еще стоит, будто хозяева имеются”. Так… это что тут за разбирательства, хозяева мы или нет?

Я подошла к окну, отодвинула занавеску и увидела у ворот карету, которую возненавидела мгновенно. Из серой и пыльной как раз выбиралась тетушка Аглая – папина троюродная кузина. Она меня всю жизнь раздражала. Слишком много о себе думала…

За ней вылез ее муж, дядюшка Северин, вечно всем на свете недовольный. А следом появилась их дочь Лидия, которая в детстве однажды сказала, что рыжие девочки вообще замуж не выходят.

И, наконец, из второй кареты выбрался… Феликс. Он стал выше и обзавелся усиками. Фууу… Как там говорится? Вспомнишь солнце, вот и лучик? Хотя нет, это не о том.

– Родственники, – сказала я мрачно, отпуская занавеску и поворачиваясь к маме, которая уже выглянула из кухни с полотенцем в руках. – Возводи оборону, мама, на пороге Аглая.

Тут даже мама поморщилась так, словно кто-то сообщил, что главное зло на свете – яблочные пироги. Хм. А вот в том самом пироге, случаем, не было успокоительного?

В дверь постучали весьма невежливо. Мама поправила прическу, а я встала чуть позади нее с выражением “попробуйте войти, и я вспомню грушу”.

– Аглая, какая неожиданность, – воскликнула мама, распахивая дверь так широко, будто к нам приехал потерянный сундук с деньгами. – Проходите, вы, наверное, устали с дороги, а у нас как раз есть… стулья.

– Ну хоть еще что-то есть, Розалин, – сказал дядюшка Северин, протискиваясь в прихожую. – Потому что слухи ходят самые тревожные.

– У людей просто нет дел, – фыркнула я, не отходя от мамы и наблюдая, как Феликс смотрит в сторону лестницы и коридора к кабинету отца. – Но удивительно, как быстро они приводят тех, кто не смог найти дорогу, когда нам требовалась помощь.

Тетушка Аглая поджала губы, Лидия скользнула взглядом по моему платью и задержалась на запястье, где под рукавом пряталась алая печать. На ее лице мелькнуло что-то среднее между любопытством и осуждением.

– Значит, правда, – сказала Лидия тихо. – Тебя передали дракону, Эви, и теперь ты живешь у него в доме, пока Совет решает, что с тобой делать.

– Лидия, если ты приехала обсудить мою личную жизнь, то сразу предупреждаю: покажу тебе неприличный жест.

– Личная жизнь – это когда девицу замуж выдают, – хмыкнул Феликс, проходя дальше без разрешения. – А мы тут по хозяйственному вопросу.

Я сделала шаг вперед и очень спокойно попросила повторить, что он сказал. Феликс, как всякий мужчина, который в детстве не получил грушей между ног, расправил по-павлиньи плечи.

– Не надо делать вид, Эвелина, будто все не очевидно, – сказал он важно. – Родовые земли Астерен оказались под управлением дракона, ты сама теперь находишься под его ответственностью или как там… это называется, Розалин своими руками подписала договор, а значит, винодельня фактически осталась без нормального присмотра.