Дипломат. Игры компромиссов 1 (СИ), стр. 45

Ее собственные источники в Бундестаге сообщили, что не исключают срыва визита в самый последний момент. Что формальным поводом в этом случае послужит Западный Берлин.

Материал окончательно сложился в голове журналистки. Чисто по-человечески она была на стороне гражданских свобод, но как профессионал понимала: Шмидт и Фридерихс правы. Выпала уникальная возможность, которой преступно не воспользоваться. В конце концов, в случае ядерной войны бороться за права человека станет просто некому!

«Вот же старый черт, — с восхищением подумала она о Нойере, — умеет считывать главное просто из воздуха». С этой мыслью Нора потянулась к телефону, чтобы позвонить наставнику.

— Фридрих, признайся честно, ты знал?

— Нора, детка, ты забыла поздороваться. Что именно я должен был знать?

— Ты знал, что есть опасность срыва переговоров?

— Теперь знаю. Все настолько плохо?

— Не могу утверждать наверняка, но вероятность существует. И мне пока не совсем понятно, как высказаться об этой проблеме, чтобы самой не подлить масла в костер противоречий.

— И что ты планируешь делать?

— Эту тему я не брошу. Напишу.

— А сама что думаешь по этому поводу?

— Если честно, испытываю сложные чувства. С одной стороны, в СССР слишком много запретов и насилия. С другой — вопреки скепсису Шмидта — мне кажется, что это шаг к объединению Германии. Я даже разозлилась на тебя. Закинув этот сюжет, ты заставляешь меня делать прагматичный выбор, который я не хочу или к которому не готова. Пока…

— Но, ведь, это и не обязательно, — мягко заметил Нойер. — Просто сосредоточься на плюсах, на масштабе проектов. В конце концов, бытие определяет сознание. Такая глубокая экономическая вовлеченность — лучшая гарантия мира. Люди с обеих сторон железного занавеса станут лучше жить. Глядишь, и власти там подобреют.

— Те, кто принимает решения, и так живут неплохо, — рассмеялась Нора. — Ладно, завтра будет в печати.

Фридрих Нойер подумал о том, что с Нориной статьей на руках он будет готов к разговору с русским.

Кузнецов внимательно читал материал Норы Вульф о значении визита советского Генсека. Он редко пропускал ее публикации. Журналистка родилась в Восточной Германии в семье пастора, но вскоре после войны семья перебралась на Запад. В итоге Вульф стала одним из самых непримиримых критиков советской системы, однако ее бойкое перо перевешивало идеологические разногласия. Игорь Прокопьевич знал: к мнению колумнистки прислушиваются на самом верху Боннской республики, и хотел быть в курсе всего, что она сообщает читателям.

В статье под заголовком «Ключ к гигантскому новому рынку» Нора писала, что к новой восточной политике можно относиться по-разному, но факт остается фактом: благодаря ей Европе гарантирован мир на ближайшие лет тридцать. Соразмерная ли это цена для компромисса? Достаточная ли она для того, чтобы пойти на сотрудничество с главным идеологическим противником Запада?

По мнению Вульф, каждый человек на планете волен дать свой собственный ответ, но только не Германия. Страна, виновная в развязывании Второй мировой, обязана пойти на любые усилия ради разрядки международной напряженности. Нора подчеркивала: рост уровня и качества жизни в СССР неминуемо приведет к расширению контактов между политиками, промышленниками и обычными людьми. Именно в таком соревновании образов жизни она видела единственную альтернативу «железному занавесу».

— Ай да Басов, ай да молодец! — Игорь Прокопьевич поймал себя на том, что произнес эту реплику вслух.

Кузнецов решил немедленно отправить статью в Москву, сопроводив собственными комментариями. Он обращал внимание руководства на то, что влиятельная немецкая общественность даже в Западном Берлине поддерживает новую восточную политику, и особо отмечал роль советника Басова в работе со СМИ.

Игорь Прокопьевич торопился. Ему предстоял не самый простой разговор с послом.

Серафима Павловна заранее позаботилась о кофе. Еще даже не переступив порог приемной, Кузнецов почувствовал пленительный аромат. «До чего же восприимчивая дама эта Царева, — подумал он. — Я только на подходе, а она уже создала правильную атмосферу». Он готов был поспорить на свой месячный оклад: спроси ее прямо сейчас — и она безошибочно назовет главную тему предстоящего разговора с Алексеем Федоровичем.

— Игорь Прокопьевич, — Истомин сделал глоток обжигающего напитка, — хотел поинтересоваться, что там такое случилось с Марфой Григорьевной? До меня, знаете ли, доходят противоречивые слухи.

— Как вам сказать… Опростоволосилась наша председательша. Хотела выпереть из Германии племянника товарища Дамбицкого, а в итоге попала впросак сама.

— Вот как?

— Да, оказалось, что товарищ Ледникова — большая поклонница Александра Исаевича Солженицына, — произнес Кузнецов, с трудом скрывая улыбку.

— И что, она об этом так прямо всем и объявила?

— Нет, конечно. Но нашлись люди, которые застали ее в тот самый момент, когда она расплачивалась за томик опального писателя.

— Ваших рук дело?

— Нет.

— Я так понимаю, источник информации останется в тени?

— Вам не стоит об этом знать, но и беспокоиться не о чем. Все чисто. Никаких нарушений, — Игорь Прокопьевич не стал признаваться в том, что скандальный снимок ему подбросили коллеги из BND. Западных немцев тоже беспокоила деятельность советника-посланника, мешавшая процессу разрядки.

— Что вы предлагаете?

— Вызовите Ледникова, поставьте ему на вид, объясните, что следующего раза в своей должности он не переживет. И пора убрать эту бабу из руководства женсоветом.

Глава 18

ГЛАВА 18

СТРЕЛЕЦ ЛЕТИТ В ЗАПАДНЫЙ БЕРЛИН

Стрелец опаздывал: до окончания регистрации на рейс Кельн/Бонн — Западный Берлин оставалось меньше двадцати минут. Еще четверть часа в пробке — и можно будет помахать вслед улетающему самолету. Срывать встречу с Нойером по такой банальной причине не хотелось.

Наконец показался брутальный комплекс одного из самых современных на тот момент аэровокзалов Европы. Это был его первый в обеих жизнях визит в боннский аэропорт. Стрелец оценил логистику: концепция аэропорта коротких путей вполне соответствовала требованиям XXI века. Потоки прибывающих и убывающих пассажиров были грамотно разделены, но особенно ему понравилась идея децентрализованной регистрации. Функциональные стойки check-in располагались прямо перед выходом на гейт.

В очереди на посадку стояли респектабельные люди, все больше чиновники и бизнесмены. Никаких туристов, только деловые поездки. До недавнего времени небо оставалось единственной надежной связью с Западным Берлином, зажатым внутри подконтрольной СССР территории ГДР. Флагману немецкой авиации авиакомпании Lufthansa, как, впрочем, и другим, более мелким местным перевозчикам, полеты в Западный Берлин были запрещены союзниками. Рейсы монопольно выполняли американская Pan Am, французская Air France и британские BEA и Dan-Air. Парк состоял преимущественно из британских ВАС 1–11 и американских Боингов-727.

Полеты проходили в жестких границах специально выделенных узких воздушных коридоров. Пилотам категорически запрещалось подниматься выше трех тысяч метров, ощутимо снижало скорость реактивных лайнеров и резко увеличивало расход топлива. Ограничения были крайне суровыми, а уровень контроля не допускал никакой самодеятельности, так что обычный часовой перелет в Западный Берлин представлял собой настоящую спецоперацию.

Элегантная белокурая стюардесса на стойке Pan Am вежливо поприветствовала советника. Она разительно отличалась от тех усталых женщин, которые обслуживали воздушный флот в середине двадцатых годов «родного» века Стрельца. Несмотря на ранний час, девушка выглядела безукоризненно. Она говорила по-немецки без малейшего акцента и, скорее всего, была этнической немкой. Ее форма поражала актуальностью и шиком даже человека из будущего.