Дипломат. Игры компромиссов 1 (СИ), стр. 43
— Костик, ну что ты? — зашептала она, пытаясь отстраниться, в глазах появились озорные чертики. — Танюшка придет с минуты на минуту…
— Успеем, — он прервал ее долгим поцелуем.
Глава 17
ГЛАВА 17
СТРЕЛЕЦ НАЧИНАЕТ ИГРУ С НЕМЕЦКОЙ ПРЕССОЙ
Стрелец изучал справку на Фридриха Нойера, которую ему вручил Кузнецов. Путаясь в обилии подробностей чужой личной жизни, пороков и заблуждений, он задумался о том, как выглядит его собственное досье? Вернее, досье Басова, в чье тело его забросили, не спрашивая согласия. От этого ему стало неприятно. Однако ставки были слишком высоки, чтобы можно было отправляться на встречу с журналистом без основательной подготовки. Стрелец рассчитывал, что при благоприятном исходе беседы, у него появится хорошая возможность дать отпор оппонентам новой восточной политики.
Из документа следовало, что Нойер принадлежал к тому редкому типу людей, которых нельзя купить. С такими можно только договориться, если они сами этого захотят. С точки зрения Стрельца, шансы на успех были пятьдесят на пятьдесят. Но если Нойер примет его аргументы, журналист свернет горы.
Книги Нойера никогда не издавались в Советском Союзе: его бескомпромиссная позиция — как по отношению к побежденным, так и по отношению к победителям — шла вразрез с с официальной линией Москвы. На своем собственном примере и на примерах людей, с которыми ему довелось пересекаться в предвоенной Германии, на Восточном фронте и в плену, писатель весьма убедительно предлагал читателю абсолютно пацифистскую концепцию. Любой, даже самый захудалый мир для него и его героев был лучше самой успешной войны.
Нельзя сказать, что немецкое общество единодушно выбрало его своим интеллектуальным гуру. Здесь тоже хватало «ястребов», не признававших иного баланса, нежели тот, что держится на ракетах, и лучше всего — ядерных, и реваншистов, мечтавших о возвращении былого величия Германии, но пока не особенно осмеливавшихся поднять голову. Неизвестно, как сложилась бы его творческая судьба, но война во Вьетнаме, мощные антивоенные протесты на Западе и политика разрядки Вилли Брандта вознесли голос Нойера на острие общественной дискуссии. К нему стали прислушиваться, его начали цитировать. Вот с таким человеком Стрельцу предстояло навести мосты.
Они с Кузнецовым пока не определились, стоит ли Стрельцу связываться с немцем напрямую или действовать через посредника, пользующегося доверием журналиста. Кузнецов настаивал на втором варианте, но Стрелец полагал, что лучше действовать «в лоб». В итоге сошлись на том, что поскольку контактировать предстоит советнику, то ему и решать, как лучше зайти. Посол Истомин дал добро на встречу.
Стрелец вертел в руках визитную карточку Нойера, полученную от Кузнецова. Пытаясь нащупать верный тон для предстоящего разговора, он невольно отвлекся на праздные догадки: где именно и каким образом Игорь Прокопьевич раздобыл эту визитку? Сам Кузнецов — во всяком случае, он так утверждал — лично с Нойером никогда не пересекался.
— Ладно, была не была, — пробормотал Стрелец и набрал номер журналиста.
— Слушаю, — голос на том конце провода показался ему приятным.
— Добрый день, господин Нойер, — начал Стрелец, но не успел представиться.
— Добрый день! И чего же от меня хотят русские коллеги?
— Но я ведь не называл себя?
— Чтобы узнать ваш акцент, мне не нужны никакие представления. Десять лет в советском плену — это, знаете ли, срок.
— Я читал ваши мемуары. И все-таки позвольте… Константин Басов. Политический советник.
— И что же нужно такому высокопоставленному советскому дипломату от старого немецкого «троцкиста»? — с некоторой иронией спросил Нойер. — Неужели в СССР решили издать мои опусы?
— Это было бы слишком банально. Да и не моего уровня вопрос, — усмехнулся Стрелец. — Господин Нойер, я бы хотел встретиться с вами лично.
— Зачем?
— Есть у меня к вам серьезный разговор.
— Не представляю, о чем мы с вами можем разговаривать. Или даже советские советники уже занялись вербовкой?
— Я не хотел бы обсуждать этот вопрос по телефону, но могу вас заверить: это не имеет никакого отношения ни лично к вам, ни к вашей гражданской и политической позиции.
— Вот как? Но все равно не понимаю, чем могу быть полезен политическому советнику.
— Предмет нашей встречи касается предстоящего события, — приоткрыл карты советник. — И не терпит отлагательств.
— Заинтриговали.
— Так вы не против?
— Что же, если у вас так «подгорает», я найду время, — согласился журналист.
— Благодарю вас.
— Вы, наверняка, знаете, что я живу и работаю преимущественно в Западном Берлине.
— Да. Я — в Бонне. Где вам будет удобно встретиться?
— Раз нужно вам, приезжайте ко мне, — ответил Нойер.
— Когда?
— Теперь понимаю, что вам действительно невтерпеж. Давайте в пятницу.
— А раньше никак не получится?
— К сожалению, нет.
— Тогда, договорились.
Стрелец положил трубку. Он не испытывал ни радости, ни разочарования — скорее неуверенность. Как истинное дитя своего века и человек с опытом путешествия во времени, он не сомневался, что такие, как он, уже были, есть и будут. Волновало его другое. Является ли та история человечества, полная войн, страданий и катастроф, которую он изучал в школе и в университете, улучшенной версией реальности — результатом изменений и исправлений, которые смогли осуществить посланцы из будущего? Не была ли она еще хуже и страшнее на самом деле? Или ничего изменить нельзя? А то, что с ним случилось, всего лишь досадный баг в матрице. Но тогда в этом нет никакого смысла.
Сказать, что Фридрих Нойер удивился звонку советского дипломата — значит не сказать ничего. Власти первой в мире Страны Советов, несмотря на его убеждения и членство в коммунистической партии Германии, относились к писателю холодно. Они не имели никаких особых претензий к антивоенному содержанию статей и художественных произведений Нойера, более того, при определенной сговорчивости он мог занять достойное место в их списке «прогрессивных литераторов».
Но Нойер был вылеплен из другого теста. То, что он пережил на Восточном фронте, а позже — в плену, навсегда изменило его взгляд на политику и тех, кто ее делает. Он полагал, что холодная война стала самой большой ошибкой второй половины ХХ века, считал, что в этом виноваты обе стороны. По его мнению, замкнувшись в границах соцлагеря и отдав остальную Европу на откуп американцам, СССР допустил стратегическую ошибку. В политике США его оскорбляло демонстративное пренебрежение интересами союзников и использование Германии в качестве полигона для размещения ядерного оружия.
Фронтовик Нойер очень хорошо знал: в случае, если все закончится военным конфликтом, первые удары придутся по его стране. В своих публикациях он настаивал на недопустимости дальнейшей эскалации с обеих сторон. Именно этот призыв к обоюдному отказу от гонки вооружений больше всего раздражал влиятельных людей в советском руководстве. Поэтому звонок Басова его не только удивил, но и встревожил. С высоты своего жизненного и профессионального опыта Нойер понимал: обратиться к нему русские могли только в крайнем случае.
Если быть честным до конца, он мог принять этого Басова уже завтра, но решил не торопиться и подготовиться к визиту советника. Нойер засел за изучение всей доступной прессы, уделяя особое внимание советской периодике. Он снова и снова перелистывал подшивки «Правды» и «Известий», но не находил пищи для ума. Обычная газетная жвачка, помноженная на специфику советской журналистики: партийные директивы, битва за урожай, итоги соцсоревнований и новости творческих союзов. И, разумеется, подготовка к визиту Генсека Брежнева. Пожалуй, это была единственная тема, способная связать его и Басова. Но официальный Бонн относился к событию с таким энтузиазмом, что причин для подвоха не виделось. Чего же хотел этот русский?