Путешественник (ЛП), стр. 419
По левую руку от него ледяным монолитом возвышался серо-белый утес, олицетворяющий глубины подсознания Гросселя. Скала казалась мертвой, застывшей в вечном безмолвии, однако в окружающем её туманном мареве то и дело вспыхивали крошечные, блуждающие искры света.
Прищурившись, сыщик впился взглядом в один из таких бликов и воочию узрел леденящую сцену: какой-то исполин, безжалостно разорвав человека пополам, жадно запихивает окровавленные куски в пасть. А рядом, перекосившись от неподдельного ужаса, застыл сам Гроссель. В ту пору его рост едва дотягивал до трех метров — судя по всему, он был еще совсем ребенком.
Вспышка угасла, сменившись новой картиной. На сей раз перед глазами предстали залитые багровым закатом горные пики. Сумерки казались намертво застывшими, словно само время в этих краях загустело и остановило свой бег.
Клейн уже вознамерился выудить из недр чужого подсознания еще какую-нибудь ценную крупицу знаний, как вдруг до его слуха донеслось тяжелое, хриплое дыхание, до боли напоминающее рык загнанного зверя.
Вжик! Из пепельной мглы хищно вынырнула исполинская, отливающая трупной синевой ладонь. Сплошь покрытая язвами гниения и сочащаяся мерзкой желто-зеленой слизью, она молниеносным рывком потянулась прямо к щиколотке юноши.
Под аккомпанемент всё того же жуткого, сиплого хрипа снизу, со скрытых во мраке ступеней, одна за другой начали стремительно карабкаться точно такие же гниющие лапы. Твари словно отчаянно силились вцепиться в духовное тело Клейна и силком утащить его в самые непроглядные, бездонные и непостижимые пучины этого ментального мира.
В мгновение ока эти разлагающиеся конечности слились в сплошное, копошащееся море. Мириады гниющих рук судорожно тянулись ввысь, исторгая леденящие душу, заставляющие волосы вставать дыбом стоны. От этого первобытного кошмара сыщик на чистых инстинктах отпрыгнул назад, одним махом перемахнув через три ступени вверх.
Увы, это полчище ладоней, словно принадлежащих мертвым гигантам, и не думало отступать. Цепляясь за каменные плиты, они неумолимой, чавкающей волной ползли следом, наглухо затапливая каждый дюйм оставленного позади пространства.
Парень уже было потянулся правой рукой за «Похоронным звоном», намереваясь пустить в ход очищающие пули вкупе с талантом «Резни» и стереть в порошок эту неисчислимую орду уродцев, как вдруг в его голове ослепительной вспышкой пронеслись два вопроса:
Откуда вообще взялись эти «руки»? И с какой стати им копошиться в подсознании Гросселя?
Стоило этим мыслям оформиться, как на Клейна мгновенно снизошло озарение. Смутно нащупав разгадку, он без малейших колебаний отпустил рукоять револьвера. Выровняв дыхание, юноша вновь погрузился в медитативное созерцание сияющих сфер.
Бесчисленные гниющие лапы, воспользовавшись заминкой, хищно хлынули к его ногам, алчно смыкая мертвую хватку на щиколотках и икрах!
Однако в это самое мгновение наваждение бесшумно, бесследно растаяло, словно его и в помине не было.
«Так я и знал. Это лишь иллюзия, порожденная давлением подсознания Гросселя. В этом месте разум не просто сталкивается с чужим разумом — они причудливо, намертво сплетаются. Не имея в арсенале нужных Потусторонних талантов, чем глубже ты зарываешься, тем выше риск душевного надлома. Чужое подсознание шаг за шагом разъедает твое собственное, пока „ментальное тело“ не пропитается фатальной скверной. Итог закономерен: ты превратишься в неизлечимого, свихнувшегося монстра, а там и до окончательной потери контроля рукой подать… Это в корне отличается от спиритического сеанса. Здесь недостаточно просто сохранять ледяную трезвость, чтобы уберечься от порчи, ведь ты уже оказался заперт в самых недрах чужого разума…» — беззвучно констатировал Клейн, окончательно прозрев.
Поколебавшись пару секунд, он круто развернулся и зашагал вверх по ступеням. От затеи зарываться в дебри души Гросселя пришлось благоразумно отказаться. Юноша кристально ясно осознавал: не владея магией душевного умиротворения, переть напролом в эту бездну — чистой воды самоубийство.
«Отложу эту экспедицию до тех пор, пока не разживусь каким-нибудь профильным мистическим артефактом», — утвердившись в этом решении, сыщик ускорил шаг. В конце концов, совершив последний, пружинистый рывок, он благополучно вынырнул обратно в поверхностные грезы Гросселя — в те самые чертоги, где обитали стражи Двора Короля Гигантов.
Почувствовав навалившуюся свинцовую усталость, Клейн не стал задерживаться в сновидении. Бесплотной тенью просочившись сквозь стены кузницы, он выскользнул на улицу, вновь принявшись скрупулезно препарировать диковинки этого книжного измерения.
«На данный момент мне довелось пересечься с Гросселем, Мобетом и Шьятас. А пока я болтался по городу и грел уши, то и дело всплывали имена истового аскета Сноумена и „Философа“ Лонзела. Вот только ни Андерсоном Худом, ни Эдвиной Эдвардс, ни Даницем, ни, тем более, Германом Воробьем тут и не пахнет… Стало быть, новые роли в романе обретают исключительно те, кто уже испустил дух? Или же книга делает слепок подсознания лишь с тех авантюристов, что успели проторчать здесь достаточно долго, сполна обнажив свою истинную суть в повседневной рутине?» — Клейн неспешно брел по залитым багровым закатом задворкам, отчаянно ломая голову над этой жизненно важной загадкой.
Если верна первая теория, и усопшие попросту «перерождаются», вписываясь в сюжет под новыми личинами, то и тревожиться было не о чем. Но окажись истиной второй вариант — сыщику пришлось бы кардинально урезать частоту своих вылазок в этот мир, да еще и с параноидальной точностью отмерять время каждого визита.
«Пока утверждать наверняка нельзя. Благоразумнее перестраховаться и отталкиваться от худшего сценария…» — молниеносно выстроив план, Клейн уже собрался было воспарить обратно в таинственные чертоги над серой мглой.
Как вдруг его взгляд выхватил из толпы еще один до боли знакомый силуэт.
Черноволосый, синеглазый Лонзел неподвижно застыл на вытянутой деревянной скамье у обочины. Остекленевшим взором он вглядывался в пылающие, словно объятые пожаром небеса, с головой уйдя в какие-то тягостные думы.
Воскресив в памяти, что прах этого некогда бравого лоэнского вояки сейчас бережно хранится у него самого, дожидаясь возвращения на погост Церкви Повелителя Бурь в Баклунде, Клейн беззвучно, с горькой ноткой вздохнул. Подойдя ближе, он непринужденно опустился на скамью по соседству и будничным тоном поинтересовался:
— О чем задумались?
— Ломаю голову над тем, кто я таков, откуда взялся и куда мне надлежит вернуться… — так и не оторвав глаз от горизонта, прошептал Лонзел, словно в бреду.
Не дожидаясь встречных расспросов, он покачал головой и издал тихий, надтреснутый смешок:
— Меня не отпускает грызущее чувство, что я отнюдь не здешний. Что нынешний я — это лишь фальшивка, а где-то там, вдали, есть место, которое верно ждет моего возвращения.
— Эти олухи вечно поднимают меня на смех за то, что я забиваю голову столь никчемными вопросами. За это даже наградили нелепым прозвищем «Философ»…
Заглушив последние слова, он вновь вперился взглядом в угасающее солнце, с головой провалившись в звенящее, глубокое безмолвие.
Клейн не стал нарушать тишину. Застыв рядом, он еще какое-то время составлял Лонзелу молчаливую компанию, любуясь закатом, после чего абсолютно бесшумно, словно призрак, растворился в небытии.
Лонзел даже не шелохнулся, ни сном ни духом не ведая, что собеседник исчез. Он так и остался сидеть, подобно высеченному из мрамора изваянию, неотрывно созерцая ускользающую даль.
…………
Благополучно пополнив припасы, Элджер Уилсон вывел свою «Синюю Тень» из подпольной гавани Сопротивления, благоразумно не став надолго задерживаться на просторах архипелага Ротсид.
Ему предстояло в жестко отведенные сроки вернуться на остров Пасу и отчитаться перед начальством.
В этот самый час, надежно укрывшись в капитанской каюте, моряк с бьющим через край предвкушением взирал на алтарь. Там, сплетенные из спиритических подношений и яростно раздувающегося пламени свечи, уже высились иллюзорные врата.