Путешественник (ЛП), стр. 295
Под протяжный, натужный скрип петель его взгляд внезапно застыл.
Прямо за порогом парадного входа раскинулся поистине исполинский, монументальный зал, чьи своды тяжело опирались на два ряда массивных каменных колонн.
Внутри не горело ни единой свечи, и всё пространство тонуло в непроглядном мраке. Лишь когда распахнутые створки впустили внутрь полосы тусклого света снаружи, очертания этого места начали мало-помалу проступать из темноты.
Взору Клейна предстала вереница настенных и потолочных фресок. Исполненные в поразительно сочных, кричащих тонах с явным доминированием ослепительного золота, эти росписи бесшовно, не оставляя ни единого зазора, перетекали одна в другую, отчего весь зал дышал невыразимым, первозданным божественным величием.
Тук! Тук! Тук!
Впереди маячил чей-то силуэт. Повернувшись к Клейну спиной, незнакомец размеренно, удар за ударом рубил топором толстое бревно, явно поглощенный каким-то неведомым делом.
Этот человек был облачен в белоснежную сорочку и строгий черный жилет, совершенно не походя на отпетых головорезов из команды их корабля.
«Еще один залетный бедолага, угодивший в эти гибельные воды? Или же… обладатель той самой загадочной пары глаз, что неотрывно сверлила меня и палубу?» — сердце Клейна тревожно сжалось. Сбавив шаг и не ослабляя бдительности, он крадучись подобрался поближе, зайдя сбоку, чтобы наконец разглядеть лицо незнакомца.
Перед ним предстал довольно молодой на вид мужчина со светло-золотистыми короткими волосами, аккуратно зачесанными на косой пробор. Его пронзительные изумрудно-зеленые глаза были полны глубокой, неподдельной сосредоточенности.
— Что вы делаете? И что это за место? — с предельной осторожностью поинтересовался Клейн.
Интуиция настойчиво шептала ему, что этот парень никак не мог быть хозяином того самого пугающего взгляда из темноты.
Молодой мужчина лишь легонько коснулся мочки собственного уха и, даже не удосужившись повернуть голову, отозвался:
— И к чему эти расспросы? Моя посудина пошла ко дну, так что я по уши занят — долблю каноэ. У меня банально нет времени сотрясать с тобой воздух.
«…» — Клейн на секунду задумался, после чего вновь спросил:
— Кто вы такой?
— Кто я? Я — в высшей степени невезучий Андерсон. С того самого дня, как мои глаза наткнулись на ту проклятую фреску, надо мной наглухо повисла туча тотального невезения, — с этими словами незнакомец вскинул руку, указывая в глубину зала.
Проследив за направлением его пальца, Клейн действительно узрел на стене роспись.
На этой фреске был запечатлен бушующий, объятый ревущим пламенем океан. Огненные воды расступились надвое, обнажив пролегающую прямо по дну тропу.
По этой дороге брела бесконечно долгая процессия. Кто-то из паломников благоговейно склонил голову, кто-то в экстазе падал ниц, и все они неумолимо двигались в самые непостижимые глубины этого огненного моря.
А во главе этой вереницы возвышался высокий, худощавый мужчина со струящимися серебряными волосами. Его черты лица поражали удивительной мягкостью, веки были плотно сомкнуты, а за спиной наслаивались друг на друга мириады сотканных из света крыльев.
«Это же…» — зрачки Клейна внезапно сузились в игольное ушко.
Он прекрасно знал предводителя с этой фрески в лицо!
То был тот самый «Ангел Судьбы», чей образ ему не так давно демонстрировал малыш «Солнце»!
Это был «Пожиратель хвоста», Уроборос!
Глава 650
Невезучий Андерсон
Опознав предводителя на фреске, Клейн на подсознательном уровне заподозрил, что всё происходящее — лишь порождение его собственного сна.
Впрочем, юноша тут же отмел эту гипотезу. В конце концов, этот невезучий Андерсон не был ни его знакомым, ни случайным прохожим, когда-либо отложившимся в памяти, а значит, с огромной долей вероятности никак не мог являться плодом его подсознания.
К тому же охотник за сокровищами черным по белому заявил, что беды посыпались на его голову именно после того, как он узрел ту самую роспись. Эта неразрывная связь неопровержимо доказывала: фреска — неотъемлемая часть сновидения самого Андерсона!
Взяв эмоции в узду и присмотревшись повнимательнее, Клейн с ходу подметил парочку разительных отличий между этой росписью и той, что малыш «Солнце» некогда обнаружил в заброшенном святилище «Истинного Творца».
Здесь фоном служил бушующий океан, полыхающий золотым пламенем, тогда как на прежнем рисунке простиралась мертвая, выжженная пустошь.
Здесь паломники брели в самые непостижимые морские пучины, а там их путь лежал к далекой горной гряде, чей пик венчал исполинский крест с распятым вниз головой мучеником.
И, наконец, здесь стопы «Ангела Судьбы» Уробороса попирали вязкий черный ил, из которого торчали воткнутые головами вниз рыбины. На той же фреске под ногами небожителя струилась закольцованная река.
«Это совершенно разные фрески… Скорее, они живописуют разные этапы одного и того же паломничества…» — слегка кивнув, Клейн выстроил в голове вполне логичную догадку.
Перед его мысленным взором тут же сама собой соткалась картина:
В седую древность, где-то на просторах Четвертой Эпохи, «Пожиратель хвоста» Уроборос, спасая вереницу истовых паломников или уцелевшие крохи паствы «Истинного Творца» от преследующих по пятам грозных врагов, после долгих скитаний привел свои корабли в эти самые воды.
Ведомый некой неведомой целью, Он бросил суда. Опираясь на собственную колоссальную мощь или же призвав на помощь благодать «Истинного Творца», ангел разверз пучины океана, проложив по дну тропу. Именно по ней Он и увел верующих прямиком в «Землю, покинутую богами», бережно сохранив искры, из которых впоследствии возгорятся пламена «Розы Искупления» и ордена Авроры.
Оказавшись в «Земле, покинутой богами», паломники брели сквозь мертвые пустоши, воздвигая на своем пути святилища — те самые храмы, на один из которых и набрел позже разведывательный отряд малыша «Солнца».
«Если вспомнить, как „Ртутный Змей“ Уилл Осептин был вынужден экстренно запустить цикл перерождения, обратившись эмбрионом, то „Пожиратель хвоста“ неминуемо всё еще жив… Означает ли это, что Он вместе со своей паствой благополучно добрался до заветной цели — святая святых „Истинного Творца“? Стало быть, эта самая обитель сокрыта где-то в недрах „Земли, покинутой богами“?» Дойдя до этой мысли, Клейн внезапно ощутил, как душу затапливает необъяснимая, тяжелая горечь:
«Если моя теория бьет в яблочко, то как бы отчаянно Город Серебра ни барахтался, как бы свято ни хранил крохи своей цивилизации — всё тщетно. Стоит лишь „Истинному Творцу“ окончательно воспрянуть ото сна или вернуть себе былую мощь, как их всех ждет неминуемая, безоговорочная гибель!»
«Когда ты волею судеб оказываешься в двух шагах от божественного царства или святилища еретического бога, твое выживание больше ни на йоту не зависит от твоих жалких трепыханий!»
«Ты становишься подобен невесомой пене на гребне бушующей волны: шторм прокатится — и от тебя не останется и следа».
«Весь человеческий род, вся хваленая цивилизация под леденящим взором злого божества — лишь хрупкая, обреченная на слом скорлупка».
«Нет, нельзя срываться в бездну уныния. Пока это лишь голые догадки. Быть может, того же председателя Школы Жизни Уилла Осептина загнал в цикл перерождения вовсе не Уроборос. Быть может, „Истинному Творцу“ не так-то просто пробудиться от векового сна, и Он до сих пор изнывает под тяжестью печатей, наложенных ортодоксальной семеркой…»
«А значит, у Города Серебра всё еще есть призрачный шанс! Им жизненно необходимо прорубить тропу во внешний мир и сбежать из проклятых земель до того, как злой бог сбросит оковы! Сдается мне, именно ради этого Вождь и даровал свободу старейшине-„Пастырю“ — в такой отчаянной ситуации они попросту обязаны пустить в ход любой, даже самый обоюдоострый клинок…» — титаническим усилием воли Клейн оборвал этот мрачный ход мыслей.