Путешественник (ЛП), стр. 121

'Хух… Неужто удел этой божественной игрушки — вечно пылиться над серой мглой, дабы в случае вторжения всяких наглых ублюдков вроде Амона я мог от души шарахнуть по ним очередью… тьфу, то есть молнией?

Ах да, есть же еще одно шикарное применение! Когда мисс «Справедливость», мистер «Повешенный» и прочие вознесут мольбы о помощи, мой арсенал больше не будет ограничиваться одними лишь бумажными ангелами. Я смогу играючи ниспослать проливной дождь или поднять шквальный ветер… Само собой, всё это великолепие можно транслировать через бумажного ангела-проводника — в точности так же, как я проворачивал фокусы с очищающей аурой «Солнечной броши»…

Если пораскинуть мозгами, то со «Скипетром Морского бога» в руках я наконец-то смогу корчить из себя самого настоящего полубога, восседая в этих таинственных чертогах…'

На душе у Клейна мало-помалу посветлело. Осознав, что скипетр отнюдь не является бесполезным куском кости и открывает поистине безграничный простор для хитроумных, зрелищных махинаций, юноша воспрял духом.

Отбросив праздные мысли, он вновь устремил взор на белоснежное древко, щедро усеянное россыпью лазурных «самоцветов». Теперь перед ним встала другая, куда более насущная дилемма: стоит ли вообще откликаться на мольбы паствы «Морского бога»?

'Кавитува окончательно сдох. Нет ни малейшего смысла подкидывать этим фанатикам нового идола для слепого поклонения…

Вот только… даже если уцелевшие жрецы и верхушка повстанцев почуют неладное и перестанут получать отклики, они еще очень долго будут отчаянно гнать от себя самую скверную, фатальную мысль. Такова уж человеческая природа — цепляться за призрачную надежду, тешить себя иллюзиями и заниматься слепым самовнушением. Особенно когда барахтаешься в беспросветном мраке без единого луча надежды. Взять хотя бы Город Серебра: миновало две тысячи лет, а они всё так же истово молятся Творцу. Свято верят, что Господь лишь отвернулся от них в гневе, и уповают на то, что однажды Он вновь дарует им свою благодать…

Иными словами, лишившись божественной обратной связи, фанатичная паства «Морского бога» ни за что не поверит в кончину Кавитувы. Они не только не свернут кровавые жертвоприношения, но и удвоят, утроят их размах, в исступлении пытаясь вновь заслужить милость своего идола… Выбить эту дурь из их голов будет невероятно трудно — на это уйдут годы, а то и десятилетия непрерывной, жесткой пропаганды и кровавых зачисток.

Потеряв опору в лице своего местного божка, повстанцы неминуемо кинутся в объятия Империи Фейсак или Республики Интис. И тогда эти отбитые на всю голову фанатики, ведомые слепой яростью, начнут творить поистине чудовищные, бесчеловечные зверства. Станут устраивать теракты в людных кварталах, прикрываться живым щитом из детей с наивными, еще не видавшими зла глазами…

Им жизненно необходим пастырь. Кто-то должен направить это стадо в нужное русло и вдолбить в их умы, как именно выглядит правильная, не замаранная в крови вера. Но взваливать на свои плечи это неподъемное бремя я совершенно не намерен. Подкину пару крохов помощи, не надрываясь — и хватит с них… Я им не мессия, чтобы вытаскивать их из того болота, в которое они сами себя загнали…'

Клейн легонько пристукнул пальцем по изъеденному патиной краю длинного стола и внезапно издал тихий, лукавый смешок:

'Раз уж я вознамерился с головой погрузиться в истинный отыгрыш, то роль «Морского бога» Кавитувы — это просто идеальная, безупречная мишень.

Загвоздка лишь в том, не станет ли барьер серой мглы глухой стеной, напрочь отсекающей любую духовную отдачу от спектакля.

Хех, попытка не пытка. Пока не проверишь на собственной шкуре — не узнаешь'.

Молниеносно приняв решение, Клейн почувствовал, как на душе становится удивительно легко и бодро.

Тщательно взвесив каждый шаг, он сперва силой мысли выстроил нужные декорации. Следом его ладонь намертво сомкнулась на «Скипетре Морского бога». Высвободив духовность, юноша осторожно коснулся одной из мерцающих во мраке искр.

…………

В непролазных джунглях острова Синей Горы, в глубоко сокрытой от чужих глаз пещере.

Бритоголовый командир повстанцев Карат тяжело рухнул со своей инвалидной коляски. В его глазах дико сплелись слепое отчаяние и первобытная растерянность. Судорожно цепляясь руками за землю, он пополз к расколовшемуся на куски идолу Кавитувы.

Нутром он уже почуял леденящую истину, но рассудок наотрез отказывался в нее верить. Ибо такой исход означал бы лишь одно: их многолетняя борьба, пролитая кровь, принесенные в жертву жизни и невыносимые муки — всё это было абсолютно напрасным, жалким фарсом.

«Нет…» — беззвучно, истошно вопил он в глубине души, раз за разом, как заведенный, шепча почетное имя «Морского бога» Кавитувы в отчаянной попытке вымолить хоть крохотный божественный отклик.

Опираясь на израненные локти и до крови впиваясь пальцами в сырую землю, калека дюйм за дюймом подобрался к поверженной святыне. Бережно, дрожащими руками он подхватил высеченную из камня голову морского змея. Его взору предстала пугающая картина: провалы глазниц гротескно ввалились внутрь, обратившись зияющими черными дырами, а каменные клыки выкрошились один за другим.

Карат застыл словно в параличе, чувствуя, как весь мир перед глазами окончательно погружается в непроглядный, могильный мрак.

И в этот самый миг из пустоты внезапно соткался размытый, исполинский силуэт. За спиной незнакомца бушевало вздымающееся к самым небесам колоссальное сапфировое цунами, которое то и дело прошивали ветвистые, ослепительно-серебряные разряды молний.

Ошарашенный до глубины души, Карат на чистых инстинктах в благоговении склонил голову. Его растерзанное сердце мгновенно затопила дикая, не поддающаяся осмыслению волна чистейшего восторга.

Он воочию узрел, как стопы этого божественного вестника попирают бурлящие волны, а саму фигуру бережно обволакивают ревущие ураганы. Весь его облик источал абсолютное, недосягаемое и пугающе святое величие.

Вслед за этим под сводами пещеры раскатился ледяной, монументальный глас:

— Я вернулся.

Пока эхо этих слов эхом перекатывалось от стен, по грязным щекам Карата покатились горячие, безудержные слезы.

…………

В наполовину слившихся с духовным миром подводных руинах, спустя добрый десяток минут после триумфального ухода Клейна.

Затопившие залы океанские воды внезапно забурлили и с оглушительным шумом хлынули прочь. Не прошло и полуминуты, как древняя эльфийская святыня высохла настолько, словно её чудесным образом перенесли на твердую сушу.

В образовавшуюся пустоту с воем ворвался свежий, ревущий шквал ураганного ветра, щедро напитав пространство спасительным кислородом.

Сквозь этот бушующий вихрь на каменные плиты один за другим начали опускаться человеческие силуэты. Во главе процессии возвышался исполинского телосложения мужчина средних лет, на вид едва перешагнувший сорокалетний рубеж. Его лицо отличалось резкими, словно высеченными из камня чертами, а литые бугры мышц играючи натягивали ткань просторной сутаны священнослужителя Повелителя Бурь.

Это был не кто иной, как кардинал Церкви Повелителя Бурь, архиепископ акватории Ротсид, старший дьякон Уполномоченных Карателей — «Морской Царь» Ян Котман во плоти.

Его пронзительные глаза отливали глубокой, беспросветной синевой, а волосы того же оттенка были вдвое толще обычных человеческих прядей, напоминая извивающихся червей или гибкие, живые щупальца.

За спиной Яна Котмана выстроилась целая орава Уполномоченных Карателей вперемешку с армейскими чинами. Они с пугающей дотошностью, разрываясь между жадным предвкушением и ледяной настороженностью, сканировали каждый дюйм руин, ни на йоту не ослабляя бдительности даже под надежным крылом полубога.

Внезапно до их ушей донеслось глухое, презрительное фырканье. Подхваченные ревущим ураганом, они в едином порыве пронеслись сквозь коридоры, рухнув прямо у порога главного зала святилища.

Взорам отряда предстала лишь исполинская туша морской змеи, растерзанная в кровавое месиво с торчащими наружу голыми костями. Больше в зале не было ровным счетом ничего.