Безликий (ЛП), стр. 123

По пути он приметил впереди немолодого мужчину лет сорока-пятидесяти. Обладатель изрядно поседевших висков, кутаясь в потрепанную толстую куртку, отчаянно дрожал и топтался на месте. Трясущимися пальцами бедолага нерешительно выудил из внутреннего кармана жалкую самокрутку и почти пустой спичечный коробок.

Не успел он приоткрыть жестянку со спичками, как его правая рука внезапно дернулась. Смятая, жалкая сигарета выскользнула, упала на мостовую и покатилась прямо под ноги Клейну.

Сыщик остановился, легко подхватил потерю и протянул ее владельцу.

— Благодарю, спасибо вам огромное! Это же мой старый товарищ, их совсем немного осталось, — рассыпался в искренних благодарностях мужчина, бережно принимая курево.

Лицо незнакомца отливало мертвенной синевой, густая щетина явно не видела бритвы уже много дней, а в уголках глаз и изломе бровей сквозила такая беспросветная, тяжелая усталость, что скрыть ее было попросту невозможно. Сокрушенно вздохнув, он добавил:

— Очередную ночь провел без сна. Ума не приложу, на сколько меня еще хватит. Уповаю лишь на милость Господа, чтобы он дозволил мне нынче переступить порог приюта для бедных.

«Выходит, он из тех самых бродяг, которых гонят отовсюду взашей…» — смекнул Клейн и, словно невзначай, поинтересовался:

— И с какой стати король и министры наложили запрет на ночевки в парках?

— А кто их разберет? Впрочем, в такую-то погоду останься спать на улице — и пиши пропало, можешь уже никогда не проснуться. То ли дело днем: всегда можно отыскать местечко потеплее и хоть немного перевести дух. Эх, вот только после такого ни сил, ни времени на поиски поденщины уже не остается, — чиркнув спичкой, мужчина с наслаждением, глубоко затянулся самокруткой.

Казалось, табачный дым вдохнул в него толику жизни. Поравнявшись с Клейном, он зашагал бок о бок с юношей, бредя в густую, беспросветную хмарь, где не было видно ни конца, ни края.

Клейн, совершенно не горя желанием вести светские беседы, уже было собрался прибавить шагу и отвязаться от случайного попутчика. Но в этот самый миг он краем глаза заметил, как этот вполне вменяемо изъясняющийся мужчина вдруг скрючился и подобрал с земли какую-то черную дрянь.

На поверку это оказался обглоданный до самого основания яблочный огрызок.

Бедолага судорожно сглотнул набежавшую слюну, не раздумывая сунул эту грязную, извалянную в уличной пыли корку прямо в рот, с мерзким хрустом пережевал ее в кашу и привычно, без остатка проглотил, не оставив ни крошки.

Перехватив ошарашенный, полный недоумения взгляд Клейна, он лишь вытер губы рукавом и, пожав плечами, выдавил из себя горькую, вымученную усмешку:

— У меня маковой росинки во рту не было почитай уж трое суток.

Эти слова ударили по Клейну с такой сокрушительной силой, что в его душе мгновенно вспыхнула целая буря непередаваемых эмоций.

Беззвучно вздохнув, он натянул на лицо мягкую улыбку:

— Прошу прощения, я не представился должным образом. Я репортер, как раз собираю материал для очерка о бездомных. Не позволите ли взять у вас интервью? Вон в той кофейне впереди.

Мужчина на секунду опешил, а затем его лицо озарилось робкой радостью:

— Сочту за честь. Там всяко теплее, чем на этих промозглых улицах.

— А если по окончании беседы вы задержитесь еще хоть на чуточку, позволив мне вздремнуть там с полчасика… нет, хотя бы четверть часа, — это будет воистину бесценный дар.

Клейн приоткрыл было рот, но слова так и застряли комом в горле. Не найдя, что ответить, он лишь молча кивнул и повел своего «собеседника» в дешевую забегаловку на углу.

Столы и стулья внутри лоснились от застарелого, въевшегося жира. Благодаря надежным стенам и окнам заведение было под завязку набито посетителями, так что температура здесь и впрямь разительно отличалась от уличной стужи.

Бедолага нервно почесал горло, отчаянно силясь скрыть судорожные глотательные движения кадыка, спровоцированные витающими в воздухе дразнящими ароматами еды.

Указав гостю на свободное место, Клейн направился к стойке. Он заказал две огромные кружки чая, здоровенную тарелку тушеной ягнятины с нежным зеленым горошком, пару батонов, два ломтика тоста, порцию дешевенького сливочного масла и немного маргарина. Весь этот пир обошелся ему в семнадцать с половиной пенни.

— Угощайтесь. Разговор начнем лишь после того, как вы досыта набьете желудок, — дождавшись выдачи заказа, сыщик перенес подносы на их стол.

— Это… всё мне? — в голосе бродяги жгучая надежда сплелась с неподдельным изумлением.

— За исключением одного тоста и моей кружки чая — всё до последней крошки ваше, — с улыбкой подтвердил Клейн.

Старик судорожно стер с лица навернувшиеся слезы и, едва сдерживая рыдания, прохрипел:

— … Вы… вы поистине человек с золотым сердцем.

— Только не набрасывайтесь на еду как оголодавший зверь. После долгой голодовки спешка может стоить жизни, — предостерег его юноша.

— Знаю, знаю. Один мой старый товарищ как раз так и помер, — бродяга титаническим усилием воли заставлял себя жевать медленно, то и дело прерываясь, чтобы жадно, гулкими глотками осушить кружку с чаем.

Клейн наскоро расправился со своим тостом и просто погрузился в безмолвное ожидание, пока спутник подчистит тарелки.

— Фух, я уже месяца три… да нет, добрых полгода так от пуза не наедался. В приютах-то пайку отмеряют так, чтоб лишь с голоду не сдох, — спустя какое-то время мужчина наконец-то со звоном опустил ложку на вылизанную до зеркального блеска посуду.

Виртуозно отыгрывая роль прожженного репортера, Клейн как бы невзначай задал первый вопрос:

— Как же вы дошли до такой жизни, что оказались на улице?

— Злая, беспощадная ирония судьбы. Когда-то я был вполне приличным работягой. У меня была жена и двое чудесных детишек — мальчуган и девочка. Но пару лет назад проклятая зараза забрала их всех одного за другим. Я и сам надолго слёг в лазарет. А когда выкарабкался — оказалось, что потерял всё: работу, жалкие сбережения, семью. С тех самых пор удача отвернулась от меня. Ни подёнщины, ни угла, ни крошки хлеба. Оставалось лишь скитаться по подворотням да паркам. От такой собачьей жизни здоровье окончательно рассыпалось, и теперь найти хоть какую-то халтуру стало почти невыполнимой задачей… — в голосе старика глухая, застарелая апатия причудливо мешалась с горькой ностальгией и тоской.

Он сделал большой глоток остывшего чая и с тяжелым вздохом продолжил:

— Теперь я живу лишь от одной ночёвки в приюте для бедных до другой. Но вы же сами знаете, коек там кот наплакал. Если Фортуна смилостивится и я успею занять место в очереди, то смогу отлежаться пару дней в тепле, скопить немного силёнок и выбить себе какую-нибудь временную подёнщину. Да, именно временную. А потом меня снова выставят за дверь, и всё пойдёт по новой, по тому же проклятому кругу. И один лишь Господь ведает, сколько я ещё протяну в этой мясорубке.

— А ведь из меня мог бы выйти отличный работник…

Немного поразмыслив, Клейн спросил:

— А сколько у вас осталось самокруток?

— Да почти нисколько, — губы мужчины тронула горькая, вымученная усмешка. — Это всё, что у меня осталось. Последнее моё имущество. Единственное, что я успел прихватить, когда домовладелец вышвырнул меня взашей. Хех, в приют-то с таким не пускают, приходится прятать курево в швах лохмотьев. Я позволяю себе затянуться лишь в самые беспросветные, отчаянные минуты, чтобы хоть как-то удержаться на плаву и дать себе надежду. Не знаю, на сколько меня ещё хватит… Говорю же вам, в своё время я был первоклассным рабочим.

Будучи журналистом лишь на словах, Клейн окончательно растерялся, не находя подходящих вопросов для продолжения беседы.

Юноша отвернулся к окну, скользя взглядом по проходящим мимо людям, чьи лица несли на себе явную, несмываемую печать хронического голода.

В глазах одних ещё теплилась искра разума — это были постоянные обитатели Восточного района. Другие же, чьи лица исказила глухая, нечеловеческая апатия и запредельная усталость, оказались теми самыми бездомными бродягами.