Император Пограничья 26 (СИ), стр. 61

Имение работало отлаженной машиной, и вся махина держалась на нём одном, на твёрдости его руки. Ослабь он хватку, и первый же рабочий запорет партию без последствий, за ним второй, а там и вся вертикаль пойдёт прахом. Этого он не допускал. Делал, что делал, без надрыва, как на заводе вынимают сточенный вал, ставят новый и снова пускают станок. Хозяином, что наводит порядок, он себя и числил, иной мысли о собственной персоне в его голове не заводилось.

Завтра скомкали быстро. Пётр поднялся первым, метнул на отца последний выжидающий взгляд, ничего в ответ не выловил и пошёл распоряжаться. Младший провожал брата глазами, и в этих глазах Светлана с ужасом распознала ту же тропу, на которую когда-то свернул Пётр.

Пилотный проект к началу сентября шёл уже как пять месяцев, и у меня в кабинете сошлись трое, между которыми согласием и не пахло. Рядом я усадил их умышленно. Бумажные пререкания убеждали меня всё слабее, а живая дискуссия стоила десятка докладов.

Суть пилотного проекта была проста: крестьянин землю не покупал, а брал внаём, и весь вопрос состоял в том, на каких условиях он за неё платит. Навязать ответ одним росчерком сразу всем княжествам я не мог: такую меру не отменишь потом, не уронив доверия ко всему, что подписано моей рукой. Оттого я выбрал не указ, а проверку на деле. С конца апреля в каждом княжестве несколько деревень вывели из-под старых податей и поделили на три уклада. Где-то цену арендатор и владелец определяли по взаимному согласию. Где-то её сдерживал установленный государством предел. Где-то плата зависела от урожайности земли. К началу осени деревни дали первые результаты, и настало время их сопоставить.

Боярин Воскобойников развернул таблицы веером, манером игрока, что открывает выигрышную руку. Напротив, стиснув пальцы на колене, набычился боярин Морозов. Артём Стремянников пристроился сбоку, со всегдашней стопкой бумаг и отточенным до иглы карандашом, и постукивал им по столешнице, отбивая такт каким-то своим мыслям.

— Цифры простые, Прохор Игнатьевич, — начал Воскобойников, пригладив редеющие волосы. — Там, где помещик с крестьянином договариваются о ставке сами, без казённого посредника, урожай вышел выше всех площадок. Свободный уговор работает. Человек платит ровно столько, на сколько ударили по рукам, и обе стороны хотят, чтобы земля родила как можно больше.

— Хотят, — повторил Морозов и пришлёпнул поверх его веера один лист. — Глянь сюда, Мирон Никонович. В Нижних Селищах и в Доркине твой свободный рынок задрал ставку так, что к августу половина дворов перебивается крапивой да лебедой. Хозяин там один на всю округу: мельница его, склад его, дорога к пристани через его межу. Мужику деваться некуда, вот он и подмахнул что дали. Какой это рынок, друг мой сердечный? Удавка это, а ты зовёшь её красивым словом.

Воскобойников нахмурился, отступать, однако, не думал.

— Стало быть, дурные хозяева, — отрезал он. — Сами и прогорят. Заломит ставку до грабежа, люди разбегутся, поле зарастёт, и сядет он на своей мельнице без зерна.

— Они деревню уморят раньше, чем сами прогорят, — спокойно, не повышая тона, ответил Никита Дмитриевич. — Ему-то есть на чём хоть год, хоть два протянуть, а мужику жрать нечего нынче, в эту самую зиму. Пока твой рынок всё отрегулирует, в Доркине схоронят стариков и детей. А похороны эти я считать не нанимался.

Я слушал и не торопился рубить. Случай относится к категории тех редких, когда сила заключалась не в скорости удара, а в умении его попридержать.

— А зафиксированный потолок ставки? — спросил я, перекинув взгляд на Стремянникова.

Финансист поморщился, словно надкусил кислятину.

— Он даёт стабильность, Прохор Игнатьевич, и предсказуемость. Сборы я распишу на годы вперёд. Загвоздка в том, что он убивает всякую охоту вкладываться в землю. Зачем помещику чинить мельницу, ставить элеватор, держать агронома, если доход всё едино упёрся в потолок? В Кузнецове хозяин забросил плотину на мельнице и моему ревизору так и заявил: мне выгоднее, чтоб она стояла. Чем меньше хозяйства, тем меньше с него спрос. Потолок мотивирует лень.

— А третья модель? — спросил я. — Фиксированная ставка на основе доходности земли.

— Третья из трёх держит лучший баланс, — нехотя признал Артём, постукивая карандашом. — Крестьянин отдаёт долю с того, что взаправду собрал: урожай гуще — больше, недород — меньше, и стимул работать не гаснет. Только это годовой пересчёт доходности по каждому хозяйству, по каждому участку. Землемеры, оценщики, ревизоры, и так на тысячи дворов. Бумажное пекло, на которое у нас попросту не наберётся рук. Запустить её повсюду завтра — мне нужен втрое раздутый Аудиторский и Счётные приказы, а их нет.

Восемь княжеств легли под мою руку за почти три года. Артём всё это время искал честных аудиторов и до сих пор не набрал нужного числа. Выходило, что отнять у соседа землю проще, чем сыскать людей, готовых вести по этой земле честный учёт.

Все трое смолкли и уставились на меня в ожидании. Я знал, чего они ждут. Ждали, что я хвачу кулаком по столу и назначу одну модель верной. В прошлой жизни я так и поступил бы, потому что земли тогда было больше, чем людей, а моё слово подпирала армия, какой не держал ни один вассал. Здесь у меня была иная опора и иная цена промаха.

— Ни одна из трёх не созрела, — сказал я наконец. — Свободная даёт урожай, да плодит удавки вроде Доркина. Потолок гасит хозяйство. Доходная честнее прочих, только реформу под неё я по шести княжествам не пущу, пока нет рук, иначе она утонет в неразберихе, а виноватым выйду я. Доведём пилотный проект до задуманного конца в октябре. Также жду полный список деревень, где ставку задрали до удавки, с именами хозяев и цифрами. К зиме снимем урожай, сведём всё, тогда и решим. Решат цифры, а не наши предпочтения за этим столом.

Воскобойников поджал губы. По его разумению, я тянул и портил годную модель лишними проверками. Морозов смотрел в стол, и я видел: он тоже не доволен, только с другого боку — ему хотелось прихлопнуть Доркино немедля, а не дожидаться осенней сводки. Каждый из них считал, что князь медлит.

Медлил я с умыслом. Необратимое решение на сырых данных хуже честной задержки. Крестьянскую реформу мне отпущено провести единожды. Откати её назад, струсив перед первой бедой, и больше ни один мужик не поверит ни единому моему указу, ни один помещик не примет всерьёз. Второй попытки сделать всё по уму у меня не будет. Значит, права на промах я себе не оставил.

— Через две недели, — прибавил я, — принесёте мне критерии. Что считать удавкой, а что честным торгом. Где пролегает черта, за которой казна вмешивается и силой переводит деревню на доходную ставку. И черта эта лежит в цифрах, а не в ваших ощущениях. Рынок свободен там, где человеку есть куда податься. А если выход перекрыт, никакой это не рынок, а старая крепость под новой вывеской, и душить её я стану без всякой жалости.

Морозов вскинул голову. В зелёных глазах его проскочило что-то сродни одобрению. Воскобойников выдохнул, сгрёб таблицы, кивнул. Полюбовного согласия они так и не сыскали, да мне хватало направления, а единодушие дозреет к концу эксперимента, едва заговорят сведённые в одну колонку цифры.

Кулуарный разговор во владимирском дворце даром не пропал. Ковров с Трубецким сделали ровно то, что обещали. Без шума и пыли обошли они каждого, кто стоял под моей рукой, и собрали согласие тем же манером, каким собирают подписи под прошением, что нельзя выложить на свет, пока не поручишься за всякое имя в списке.

Раньше прочих и с наибольшей охотой согласился суздальский Тюфякин: рыхлое княжество его недавно выжило благодаря мне, а всю прелесть беззаботной жизни Яков Никонорович уже распробовал за последние месяцы, свалив всю головную боль на ландграфа Юшкова. Поддержали идею ландграфы: Черкасский, Безбородко, Ковалёв и сам Юшков. Замкнул перечень воевода Веремеев из Гаврилова Посада.