Император Пограничья 26 (СИ), стр. 63
— Четыреста лет этот венец пролежал в пыли, потому что поднять его было некому. Слишком тяжёл он для тех, кто привык грызться с соседом за лишний кусок земли, и слишком велик для тех, кто привык прятаться за чужими спинами. Я его поднял, и сделал это не для возвышения своего рода или своей славы, а ради каждого, кто стоит сейчас на этой площади и на этой земле.
Площадь не шелохнулась. Я выждал, давая словам осесть, и заговорил жёстче.
— Четыре века эта земля платила за раздробленность кровью. Четыре века мы жили порознь, и каждое княжество стерегло свою границу, пока за лесом горела чужая деревня. Один прут переломить легко, и враг ломал нас так год за годом. Отныне мы все связаны в один пучок. В один кулак, направленный против врага, который привык брать нас поодиночке.
По рядам приезжих князей прошло движение. Кто-то переглянулся, кто-то застыл с каменным лицом. Этим моя речь была не по нутру, и я договаривал её, глядя поверх их голов, тем, кто стоял дальше и ниже.
— Враг этот выходит из-за Грани испокон веков и всегда берёт своё: ваш скот, ваши деревни, ваших детей. Вы сжигали собственных мёртвых по одиночке и привыкли думать, что иначе не бывает.
В передних рядах старуха прижала ко рту сухую ладонь. Мужик подле неё опустил голову, будто снова кого-то терял. Это горе я знал, как никто, и оттого повысил голос, чтобы достал до последнего ряда.
— Бывает… Бывает иначе! Затем я и поведу вас за собой. Врага этого я знаю и говорю вам твёрдо: поодиночке он сильнее любого из нас, а всех вместе нас ему не одолеть. Я не зову вас умирать за меня. Я зову вас жить и побеждать вместе со мной!
Я коротко рубанул воздух раскрытой ладонью.
— Встаньте рядом, и я доведу вас до того дня, когда эта мразь издохнет вся, до последней твари. Вот моё княжеское слово, и я его сдержу!
Голос мой не дрогнул и раскатился над площадью, и та… взорвалась.
Гул поднялся не чинный, далёкий от того одобрительного плеска приезжих, что отбивают ладонями ровно столько, сколько диктует приличие. Взревели стоявшие у помоста. Фрол выкрикивал что-то несвязное и колотил в ладоши так, что грохот его покрывал общий рёв. Борис вскинул кулак коротким воинским жестом, каким встречают командира, вернувшегося с боя. Захар уже и не прятал, что плачет. Народ Угрюмихи кричал не славу «великому князю» и не титул выкрикивал, а «Платонову», по-свойски, как кричали бы своему, и в этом крике весу для меня было больше, чем во всех коронах Содружества. Эти люди видели меня, когда я был никем, дрались плечом к плечу на одной стене и хоронили своих близких. Венчали они меня не титулом, а признанием, и от рёва их металл на висках делался легче.
«Венец, серебро, толпа надрывается, — проскрипел Скальд откуда-то с конька крыши, перекрывая шум прямо у меня в голове. — Красота, да и только. А орешков, я гляжу, никто не несёт. Ни единого. Хоть бы один завалящий».
«Скальд», — мысленно одёрнул я. — Не порти момент'.
Я нашёл взглядом Ярославу, отступившую к кормилице с сыном на руках, и держал этот образ дольше всего, не давая торжеству соскользнуть в пустую гордость. Грело меня узнавание, а не тщеславие. Дороги назад отсюда не пролегало, и это меня устраивало.
Что будет дальше, я представлял достаточно ясно, чтобы не тешиться иллюзиями. Голицын пришлёт сдержанные поздравления и удвоит наблюдение за моими границами, ведь Покров лежит у самой Москвы, а корона над князьями любому соседу читается заявкой. Разумовская поздравит искренне. Посадник из Великого Новгорода смолчит, что хуже всякой брани. А где-то в Белгороде Юсупов, готовясь к нашим грядущим стычкам, отодвинет аграрные выкладки в сторону и достанет новую карту. Вот он, скажет себе белгородский князь, недостающий довод, что свяжет всё прочее в одну петлю: венец над князьями и аппетит, разбухающий с каждым проглоченным соседом. Я знал, что он сделает именно так, и был к этому готов.
Торжества продолжались до глубокой ночи, и когда я вернулся в резидению первым, вместо любимой жены и сына, меня встретил Коршунов. Лиц старого разведчика сияло, как начищенный самовар.
— Нашёл, Прохор Игнатич! Нашёл, ядрёна-матрёна! Расстарался ради вас, хотел порадовать!
Вздохнув, я потёр усталое лицо и уточнил:
— Кого нашёл-то, Родион? Говори толком.
— Ну как же! Помните, вы просили меня разыскать человека с психометрией или… — он замялся, выговаривая сложное слово, — … ре-тро-ког-ни-ци-ей. Вот его и нашёл! Первого в смысле! А, — словно мимоходом вспомнил он, — и ещё мои соколики обнаружили-таки Шереметьева!