Император Пограничья 26 (СИ), стр. 60
Холодный этот подсчёт допустимых потерь и злил Синеуса сильнее всего. Двое сидели и прикидывали, стратегическая ли потеря десяток утопших мужиков или потеря терпимая, из тех, что списывают в графу убытков и забывают к ужину. Он так не умел. Никакой графы убытков для него не существовало, были мёртвые моряки и осиротевшие на берегу дети, и этого с лихвой хватало, чтобы поднять людей по тревоге. Где политик высчитывал бы ресурс, барон брал ход прямой и незамысловатый: прийти и заслонить собой. На кон он мог бросить одно — только что заработанный, ещё горячий авторитет. Бросил, не раздумывая.
— Я созвал вас не уговаривать, — сказал Синеус, выпрямляясь, и голос его потерял всякую мягкость, прозвенев как булат. — И не демагогию разводить. Вы здесь, чтобы услышать приказ. Князь поручил мне разобраться с Бездушными, Рыбинское море — их рассадник, и мы его уничтожим. Начинаем с разведки. Лодок я с вас не требую. Это уже моя забота. Плавсредства и матросов возьму из армейского резерва, право на это у меня есть. С вас потребуются люди, детали пришлю позже. Сроки и точки сбора дам к концу недели. У кого дела поважнее тонущих рыбаков, пусть подаст мне в руки рапорт на увольнение, и я его непременно уважу.
Командиры молчали, и Синеус видел, как меняется в их глазах его собственный облик. Прежде он держался ровнее, добродушнее, отшучивался даже на колкости. Сегодня он очертил им грань, заходить за которую не позволит, и рубеж этот они учуяли, как чует собака настроение хозяина.
Подобрался первым Огнев. Старый полковник поставил на стол кружку с чаем, расправил плечи и кивнул коротко, веско, как кивал, должно быть, тридцать лет назад, принимая боевой приказ от командира, которого уважал. Готовность барона положить тяжело нажитую репутацию ради чужих рыбацких деревень сказала ветерану больше любой выкладки, и понял он это раньше прочих. Следом, помедлив, склонили голову Веремеев и Дьяков. Что-то утвердительное промямлил Вафин и два офицера из новеньких. Последним, проворчав что-то под нос, уступил и Златоусов.
Синеус подобрал со стола сигарету и упрятал в портсигар. Делу был дан ход. Осталось довести его до конца.
В Ракитном стояла особая тишина, по какой заезжий гость беду нипочём бы не почуял, а человек, проживший здесь годы, читал её, словно сводку погоды перед грозой. Сахарная страда катилась к концу, заводские трубы дымили днём и ночью, и весь дом, от кухни до людской, держался на втянутой в плечи, настороженной готовности.
Княгиня Светлана сидела во главе стола и по первым жестам мужа прикидывала, каким выйдет день. Сегодня Николай Борисович развернул салфетку молча, сам потянулся к чайнику и не стал дожидаться прислугу. Знаки выходили добрые, насколько хоть что-то в этом доме бывало добрым. Светлана позволила себе слегка расслабиться. Двадцать с лишним лет научили её читать мужа по таким мелочам, на какие посторонний и не глянул бы, и нынешнее приметы сулили хотя бы тихое утро.
Скверная новость явилась с завода под обед, и принёс её Пётр.
Наследник влетел в столовую раскрасневшийся, с тем напором, какого отец в нём терпеть не мог и от какого сын никак не мог отучиться.
— На варке опять проспали, — объявил он с порога, ещё не сев. — Рабочий упустил уваривание, масса переварилась с пригаром, весь котёл рафинада в брак. Убыток на ровном месте, чёрт возьми!
Он прошёлся вдоль стола, рубя воздух ладонью, и оборачивался на отца после каждой фразы, будто сверял, ту ли взял интонацию.
— Так я этого не спущу, — отчеканил Пётр, копируя ровный отцовский тон и тут же с него срываясь. — Всю смену сгоню во двор, виновному дам плетей при остальных, чтоб запомнили накрепко. Распусти их, и мигом сядут на шею, ты сам всегда так говоришь.
Он обернулся к слуге у двери:
— Передай управляющему: смену во двор, немедля!
И снова к отцу, уже громче, чем собирался:
— Работать разучились, разбаловались, будто у нас тут не завод, а богадельня. Ничего, напомню им, кто в доме хозяин!
Кричал он, по сути, в пустоту: управляющий дожидался за стеной, а вся речь предназначалась не ему, а человеку за столом.
Юсупов жевал неторопливо и смотрел на сына поверх тарелки. Под тяжёлыми его веками копилось знакомое домашним брезгливое раздражение.
«Горячку порет, — думал он, отрезая кусок блина и аккуратно макая его в варенье. — Криком берёт, спектакль ломает. Запороли партию — это убыток, его отбить надо, виновного проучить так, чтоб остальные пахали прилежнее, а не довести до того, что завтра у меня полсмены сляжет и встанет вся варка. Наказание — тот же расход, и расход обязан возвращаться прибылью, а не тешить самолюбие сопляка».
Сын вёл хозяйскую работу с той же бестолковой, неэкономной яростью, с какой реформаторы-говоруны в эфире рвались освобождать мужика, и для Николая Борисовича всякая невыдержанность была той же гнилью, что и всякая жалость. Слабость и горячку он презирал поровну, и неважно, чем они вызваны.
Князь отложил вилку и поднял на сына тяжёлый взгляд из-под век.
— И кто же?.. — спросил он негромко.
Пётр осёкся и недоуменно глянул на отца.
— Что?..
— И кто же в доме хозяин? — спросил Николай Борисович негромко.
Вопрос прозвучал тяжелее всякого окрика. Ответить «я» у Петра язык не повернулся, а сказать «ты» значило признать вслух то, что и без того висело в воздухе: распоряжается он лишь с отцовского дозволения, и дозволение это отбиралось в любую минуту. Кровь бросилась сыну в лицо. Он стиснул зубы и, чтобы хоть как-то выправить сбитую спесь, бросил вслед уходящему слуге:
— И стоимость брака вычтите у виновного из жалованья. До копейки, мать вашу!
Будто эта прибавка могла наконец добавить в отцовские глаза то тепло, которое сын выпрашивал годами и всё не мог получить. Николай Борисович едва качнул головой и вернулся к тарелке. Капкан сработал не впервые. Ради отца сын выворачивался наизнанку, а вылавливал взамен тепла одну стужу и от того старался ещё отчаяннее.
На лице Светланы держалась ровная приветливая полуулыбка, отработанная за годы до того, что и сама хозяйка уже не всегда нащупывала под ней настоящее лицо. Внутри между тем стягивало в тугой холодный узел. Сына она выкормила сама, баюкала, таскала на руках по комнатам, а потом смотрела, сезон за сезоном, как из мальчишки выпаривается всё живое и оседает один лишь сухой осадок, в котором проступает отец, перенятый неумело, как ученическая копия, не дотянувшая до образца. Боль эта не зарубцовывалась. Делиться ею было не с кем и незачем, и потому Светлана молчала.
Молодой лакей, разливавший чай, в эту минуту дрогнул рукой, и по белой скатерти расплылось бурое пятно. В столовой будто разом убавили звук. Юсупов поднял глаза, и этого хватило: парень посерел, прижал чайник к груди обеими руками и перестал дышать. Кричать хозяин не стал, кулаком по столу не грохнул. Сам промокнул пятно салфеткой, скользнул коротким взглядом по жене, и Светлана, перехватив его на лету, уже подавала знак сменить за столом прислугу.
О том, что приключилось на прошлой неделе, в доме не поминали вовсе. Конюх, у которого ещё недавно цвёл на скуле лиловый след, пропал. Синяк он заработал ещё прежде, за сущую мелочь: то ли замешкался с упряжью, то ли ответил невпопад, и хозяин мимоходом огрел его тростью по лицу, как смахивают пыль с рукава. Из-за такого людям не пропадают. Пропал он, скорее всего, из-за скакуна. Призового жеребца, которого конюх упустил по недогляду. Коня то ли опоили разгорячённым, то ли простудили, и дорогую лошадь пришлось добить. Конюх исчез следом.
В людской объяснили, что его рассчитали и отправили в дальнюю деревню, а переспрашивать охотников не нашлось. Светлана отметила лишь, как глохнет дворня при всяком слове о конюшне и как новый конюх кланяется ниже прежнего. По этому общему испугу, по усердию, с каким люди обходили опасную тему стороной, она и поняла, что человека, вернее всего, нет в живых.
Сам Николай Борисович того случая не вспоминал и оправданий ему не искал: предъявлять их было некому, да и незачем. Отметил только, с тусклой досадой, что держать всех в кулаке приходится без передышки, иначе хозяйство расползётся по швам, как происходит со вем, за чем перестают приглядывать. Доводить до этого он не собирался. Выбора, по его разумению, попросту не было.