Император Пограничья 26 (СИ), стр. 28

— Савва, кликни-ка Крылова. Если он не в отъезде.

Глава 8

Маговизор в углу кабинета ожил к полудню, минута в минуту, как мы и условились с Самойловой накануне. Я отодвинул бумаги по новому бюджету и развернул кресло к экрану. Дарья Олеговна появилась в кадре собранной и ровной — серый строгий жакет, убранные в косу волосы без единой лишней прядки. Глава моей пресс-службы умела взаимодействовать с камерой так, словно по ту сторону объектива сидел не миллион зрителей, а один-единственный человек, которому она терпеливо растолковывает очевидное.

— Прежде всего о том, что у всех на устах, — начала Самойлова, чуть склонив голову. До Его Светлости дошли слухи, будто князь собирается отнять у дворянства землю без всякого возмещения. Эти нелепые слухи ходят не первую неделю, и оставлять их без ответа было бы неправильно. Потому скажу прямо и от его имени. Сильное государство держится на равновесии интересов всех сословий, и любое будущее решение будет приниматься с оглядкой и на дворянство, и на крестьянство, и на купечество. Цель пилотного проекта по переводу крестьян с барщины и оброка на аренду — отыскать модель, выгодную всем. Именно поэтому он и ограничен горсткой деревень, а не идёт по всему княжеству, — она выдержала короткую паузу, давая словам осесть. — Его Светлость опирается на факты, а не на пересуды, и того же ждёт от своих подданных. К слову, пилот уже показал рост доходов и у крестьян, и у помещиков, которые в нём участвуют. Прежде чем делать выводы из пустых домыслов, дворянам стоило бы взглянуть на эти цифры.

Экран сменился заставкой «Содружества-24», и почти сразу те же слова поползли строкой в Пульсе, а к вечеру «Голос Пограничья» подхватил их в формулировке попроще. Машина Ягужинской в этот раз отработала ровно, как хорошо смазанный затвор.

За тысячу лет власть научилась внушать целому народу нужную мысль, не покидая тёплой студии. В моё время для этого требовались глашатай, площадь и виселица на заднем плане, чтобы текст звучал убедительнее.

Я прокрутил услышанное ещё раз, уже на холодную голову. Сработано было чисто, ровно в тех рамках, что я обозначил Аглае три дня назад. Слух заявление называло в лоб и тут же придавливало встречным доводом, не давая страху расползтись дальше. Заявление обходило стороной самое важное: ни слова о продналоге, ни звука о двух формах хозяйствования, ни единой цифры компенсаций, в которую мог бы вцепиться враг.

Расчёт был выстроен на совесть. Колеблющуюся середину заявление должно убаюкать, нерешительных — приманить намёком на выгоду для самих помещиков, а паникёров поддеть так бережно, что вскинуться в ответ значило бы во всеуслышание расписаться в трусости. Сработает ли расчёт, покажут ближайшие дни. К самой работе Самойловой претензий не имелось.

Однако в любом таком заявлении по умолчанию присутствует изъян, которого не избежать. Чиновник, объясняющий народу, что бояться нечего, добивается обратного: люди пугаются уже того, что им зачем-то это объясняют. Дарья выстроила формулировки так, чтобы свести влияние этого изъяна к минимуму. Устранить его целиком не смог бы никто.

Назавтра в живой эфир на канале Суворина вышел уже я сам и без бумажки, ровным голосом, повторил те же три тезиса о неприкосновенности частной собственности в иной обёртке и ответил на пару вопросов ведущей, чтобы мои и соседние княжества своими глазами увидели живого князя вместо заочно схороненного.

Ответ на наши выступления пришёл на следующий день сразу с двух направлений.

Тонкая папка от Коршунова дожидалась меня на углу стола — сводка о том, что творилось в княжестве. Я придвинул её, пробежал глазами и не нашёл ничего, чего бы не предвидел. По моим землям, из трактира в трактир, от рыночных рядов до церковных папертей ползла заботливо раздуваемая молва. Суть её умещалась в две строки. Раз Платонов твердит, что решения примут после анализа, значит, решения будут. И вопрос не в том, отберут ли землю, а лишь в том, когда.

Следом, в вечернем эфире «Содружества-24» возник князь Белгородский, Николай Борисович Юсупов. Имя это я знал по докладам Коршунова, а потому отложил дела, чтобы внимательнее рассмотреть этого человека. Грузный мужчина под пятьдесят, с тяжёлыми веками и неторопливой речью — такая бывает у людей, привыкших, что их обязательно выслушивают до конца, боясь перебить.

Говорить он начал с умом. В лоб спорить с неозвученным тезисом о том, что крестьяне заслуживают свободы, он не стал, хотя, многие дворяне несомненно разделяли подобные взгляды, и потому зашёл с другого бока.

— Я искренне аплодирую заботе князя Платонова о крепостных, — Юсупов развёл широкие ладони, словно и впрямь собрался захлопать. — И заботу эту поддержу первым. Нам объясняют, что речь о малом: опыт в считаных деревнях, перевод крестьян с барщины и оброка на простую аренду земли. Звучит безобидно. Вот только я в хозяйстве не первый десяток лет и приучен смотреть дальше первого хода. Аренда сегодня — это завтрашняя воля. Дайте человеку арендовать надел, и через год он спросит, отчего бы не владеть им вовсе, а через два припомнит, что к барину его больше ничто не держит. Куда ведёт эта дорога, видно всякому, кто умеет считать.

Ловко, мысленно признал я. То, что я сам старательно обходил молчанием, Юсупов вытащил на свет божий и назвал прямо, причём вскользь, как нечто само собой разумеющееся. Слово «воля» гуляло теперь по эфиру, и пустил его в оборот не я.

— Сама по себе воля — вещь прекрасная, спорить не стану, — продолжил он, и голос отяжелел. — Однако позвольте старому хозяйственнику сказать то, чего вам не скажут придворные — про цену такой бездумной свободы. Землю кормит не доброта, а труд и порядок. Разрежьте большое хозяйство на лоскуты, и через три года Содружество станет покупать хлеб у чужаков втридорога, — Юсупов подался к камере, сбавив голос до отеческого. — Я не против свободы. Я против голода, который придёт за ней по пятам.

Произнесено было неспешно, без единой визгливой нотки. Так говорит либо человек, искренне болеющий за общее дело, либо тот, кто выучился это безупречно изображать. Я уже видел запись чужими глазами: как её гоняют по всему Содружеству, растаскивают на цитаты, как согласно кивают ей прочие князья, у которых под боком такие же латифундии и такой же подспудный страх перед моим примером. Калибр у противника оказался не чета уличным горлопанам.

Славный, однако, хозяйственник. Так трогательно боялся голода для всего Содружества, что я едва не забыл: голодать пришлось бы вовсе не ему.

Досмотрев эфир, я оценил насколько вовремя выступил Николай Борисович. Пока страх настаивается сам, на сплетнях и домыслах, точно брага на дрожжах, противнику и шевелиться незачем: пожар разгорается без посторонней помощи. Стоит затоптать его фактами, и сразу понадобится свежий голос взамен: внушительный, не крикливый, способный вернуть толпе испуг и переодеть вчерашний слух в спокойную речь всеми уважаемого человека. Вот он и появился… Этот уважаемый, чтоб его Стриги драли, человек.

Следом я оценил фигуру самого Юсупова, как генерал оценивает будущего противника на поле боя. По всему Содружеству за ним держалась слава одного из крупнейших хозяйственников, да ещё и прогрессивных. Латифундист и промышленник, чьё хозяйство выстроено в единую вертикаль: сахарная свёкла шла на его собственные мельницы, мельницы кормили завод, к заводу была подведена крепкая охраняемая Стрельцами дорога, а сама дорога позволяла отвозить готовый сахар прямо на рынки Воронежа, Брянска и Москвы. Разнять такую цепь на крестьянские наделы, не угробив её целиком, попросту нельзя. Юсупов не относился к категории паразитов-рантье. Он бережно вёл своё хозяйство и производил реальный продукт. Отсюда и шла его сила.

К тому же подо мной этот человек не стоял. Белгород в шестёрку моих княжеств не входил, и лично мне Юсупов ничего не задолжал. Зато от самой идеи раскрепощения крестьян терял многое. Удайся реформа, и его собственные крестьяне рано или поздно тоже захотят воли. Защищал он не свой карман даже, а ту самую модель, на которой держалось всё крупное дворянство Содружества, от края до края.