Император Пограничья 26 (СИ), стр. 29

Первое соображение относительно личности Юсупова лежало на поверхности. Человек этот умён, и красивыми лозунгами про волю да справедливость его с места не сдвинешь: фасад экономиста у него не бутафорский, за ним настоящие мельницы и заводские трубы. Швыряться в такого словами — то же, что метать горох в кирпич. Понадобятся реальные цифры.

Второе возникло подспудно. Белгородский князь вступил чересчур проворно, чересчур гладко. Самойлова выступила позавчера, а сегодня этот человек уже сидит в студии, на чужом для себя канале, с отточенными формулировками и выверенной до полутона интонацией, будто держал всё это наготове и поджидал только повода. Что прячется за гладким фасадом, я пока не знал. Зато ещё с прошлой жизни у меня выработалась простая привычка чуять засаду по тому, как ровно ложится первый удар. За идею так не выступают. За неё бьются сбивчиво, с жаром в груди и яркими эмоциями. Так, спокойно и по нотам, выступают за свой интерес, который надо спрятать поглубже. Юсупов прятал. Что именно — мне ещё предстояло выяснить.

Двумя днями позже я стоял за односторонним стеклом в недрах Сыскного приказа и смотрел, как Крылов колет человека.

Комната по ту сторону стекла была голой и тесной: стол, два привинченных к полу стула, лампа со светокамнем под сетчатым плафоном. Григорий Мартынович сидел спиной ко мне и неторопливо раскладывал перед задержанным бумаги, лист за листом, ровными стопками, с обстоятельностью человека, которому совершенно некуда спешить. Напротив него находился подследственный, и тот развалился на стуле с удивительной для здешних стен вольготностью.

Задержанного звали Сивцов. Пока Крылов перебирал бумаги, я заново гонял в голове всё, что Григорий Мартынович собрал за прошедшие дни, а собрал он, по совести, немало. Вскрыл почти всю сеть целиком. Эти люди почти и не прятались — в том и заключалась причина, по которой их столько времени не трогали. Похоронное дело выпало из всякого учёта разом: не облагается налогом, не требует лицензии, не заинтересовало аудиторов Стремянникова. Наши реформы перетряхнули землю, торговлю, суды, чиновные палаты, дотянулась до последнего писаря, что брал полтинник за справку, а смерть так и осталась слепым пятном, серой зоной, куда не ступала нога ни одного моего ревизора.

Государственная махина устроена так, что ловит заметное и громкое, а мелкое да адресное утекает у неё сквозь пальцы. Большой огонь хорошо освещает целую комнату. Зато под половицами, куда его свет не достаёт, преспокойно заводится всякая дрянь и кормится ровно потому, что её не видно.

Крылов весьма чётко пояснил мне, как работала эта сеть.

В самом низу копошились чёрные агенты, десятка два проворных ребят на Владимир, Муром, Ярославль и Кострому. Кормила их чужая беда. Фельдшер скорой или же возница, отвозящий доктора на личный адрес, сбывал адрес погибшего за пятёрку, и агент срывался по нему прежде, чем семья успевала толком поверить в потерю, и подсовывал ошарашенной родне «полный пакет»: гроб, катафалк, омовение, венки, клочок земли на погосте — всё скопом, по цене, вздутой втрое. Действовали они не сами по себе. За их спинами стояли похоронные бюро, зажавшие рынок четырёх городов в один кулак, и крупнейшим из трёх во Владимире заправлял человек, что сидел сейчас по ту сторону стекла.

Дальше тело попадало в морг, и там его встречали свои люди. Санитары привычно вытягивали деньги за «ускоренную подготовку», а с несговорчивыми поступали проще: придерживали выдачу, и пускай покойник ждёт своей очереди, на жаре или холоде, пока родня не одумается и не заплатит. Начальники морга про этот промысел знали доподлинно, закрывали глаза и взамен получали свою долю.

Замыкало порочный круг кладбище. Директор приберегал сухие, пристойные участки для тех, кто готов доплатить, а бесплатную землю нарочно гноил, превращая в заболоченный овраг, куда совестно опускать родного человека. С похоронными бюро он давно поделил этот пирог по-братски.

Сквозь эту машину за год проходило несколько сотен тысяч рублей, и это лишь по четырём крупнейшим княжествам. За сухой цифрой стояли тысячи семей, обобранных дочиста в самый чёрный день, какой только выпадает человеку.

Сеть Крылов ловил не вразнобой, а всю разом. На рассвете, в один и тот же час, в четырёх городах под арест отправились чёрные агенты, владельцы всех трёх бюро, включая Сивцова, санитары морга и кладбищенские директора. Фельдшеров, торговавших адресами покойников, вышвырнули со службы и оштрафовали. Облава вышла чистой: к полудню вся видимая часть сети сидела по камерам, не успев даже предупредить друг друга.

Сам Сивцов оказался не головой, как почудилось сперва, а лишь распорядителем. Он сводил агентов, морги, кладбища и фельдшеров в единый работающий механизм: собирал выручку, делил доли, гасил мелкие свары. Бывший интендант, которого вышибли со службы аудиторы того же Стремянникова. В этой биографии и крылся настоящий мотив. Обиженный интендант — зверь предсказуемый: выгони его за воровство, и он отыщет угол, где воровать ещё не запретили, и обчистит его с прилежанием отличника.

Досье я прочёл ночью и понял Сивцова насквозь. Наполовину им двигала жадность, наполовину — месть. Новая система выкинула его за борт, та самая, что объявила войну воровству, и он высмотрел единственный закоулок, куда эта система не заглядывала, и принялся обирать ровно тех людей, ради благополучия которых всё и затевалось.

За каждым его прейскурантом проступало одно и то же послание. «Строите справедливое княжество? Вот и стройте, а я тем временем буду доить ваших честных подданных в тот самый день, когда они хоронят родных и сопротивляться не в силах. И хрен вы меня достанете».

«Как видишь, достали», — мысленно парировал я ему.

Беда в том, что сам Сивцов приходился не головой змеи, а одним из её позвонков. Сеть, раскинутую на четыре города, в одиночку не удержишь: кто-то должен топить жалобы в Городовом приказе, кто-то — глядеть мимо в правоохранительных органах, а сверху всю конструкцию обязано прикрывать родовитое имя, броня, сквозь которую к исполнителям и не подобраться. До этого имени Крылов пока не докопался. Зато его держал в памяти Сивцов, и через минуту-другую он им с нами поделится. Непременно поделится…

По ту сторону стекла задержанный не поддавался. Григорий Мартынович наседал размеренно, ни разу не повысив тона, и я отлично понимал, что Талант его сейчас раскручен на полный оборот: он слышал ложь, как фальшивую ноту в музыке, и вёл допрос так, чтобы каждая фальшь подсвечивала следующую. Вдобавок Крылов умел молчать так, что подследственные сами достраивали себе обвинение пострашнее любого, какое я успел бы выдумать. Сивцову всё это было нипочём. Он сидел развалясь и ронял слова через губу, с той сытой гнильцой, что заводится в человеке, уверенном в собственной неприкасаемости.

— Всё по закону, начальник, — он поскрёб ногтем столешницу. — Люди сами несут деньги, я их за горло не беру. Бумаги в порядке, чеки в наличии. Что вы из меня вытянуть хотите — что я нехороший человек? Смешно. Я коммерсант, и таких по городу дюжина на каждом углу.

Крылов негромко обронил что-то в ответ. Сивцов в ответ хмыкнул и развёл руками. Рычага давления у Григория Мартыновича он не чуял и потому наглел всё откровеннее. Прикрытие казалось ему крепче любого протокола, ведь за спиной у него стояло чьё-то имя, перед которым, по его расчётам, притормозит и сам Сыскной приказ.

Желание стереть с него эту ухмылку поднималось во мне всё сильнее с каждой минутой. Крылов дожал бы его и без меня, тут вопросов нет. Только сидеть за стеклом и слушать, как мразь толкует про чеки да честный промысел, оказалось мне не по нутру.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Крылов поднялся, коротко склонил голову и подвинулся, уступая мне место. Сивцов мазнул по мне взглядом, узнал, и поверх удивления у него тут же проступило веселье. Сам государь пожаловал. Значит, он зацепил кого-то наверху, значит, сам он — птица важная, и эта мысль сквозила в его прищуре и явно его тешила.