Император Пограничья 26 (СИ), стр. 19

Сёгун кивнул.

Отдельный вопрос касался того, чего Томоэ не видела, а слышала от людей Детройта за дни между прибытием и отъездом. Десять суток до появления Арбитров город держался под командованием Платонова. Горожане рассказывали о его публичном обращении, после которого четверть миллиона человек принялись действовать, а не в страхе ждать смерти. Солдаты гарнизона утверждали, что русский князь в разгар штурма Абсолютом дрался рядом с рядовыми. Томоэ передала всё это как слухи, не как достоверные факты, и Нарикацу оценил её сдержанность. Слухи подобного рода, впрочем, на пустом месте не рождаются.

Сёгун поднялся, и содзу стукнуло в последний раз, выплёскивая воду в ручей. Племянница поклонилась и ушла.

Направляясь к выходу из сада по дорожке из белого гравия, Нарикацу перебирал в уме. Нужно подготовить официальное поздравление — весомое, с его личной подписью. Отправить в качестве жеста признательности… Да, катану из Тамахаганэ. Так называли Алмазную сталь — подвид Холодного железа, которое никогда не тупилось, а главное, связывалось с душой владельца и развивалось вместе с ним, приобретая новые качества со временем.

Бастион Хэйан-кё славился клинковым оружием высочайшего качества, и подарок такого рода от сёгуна являлся не дипломатическим жестом, а признанием воина воином.

В подобный жест сёгун не закладывал ни предложения союза, ни намёка на торг. Всего лишь открытая дверь, если Платонов решит в неё войти.

Отдельно он размышлял над распоряжением для аналитиков. Биография, территории, ресурсы, ближний круг, Сумеречная сталь, академия, Бастион. Досье партнёра, а не врага. Нарикацу мыслил поколениями, и человек, который в двадцать с небольшим убивал Абсолютов и объединял княжества, был фигурой, способной определять расстановку сил на десятилетия вперёд.

Султан Мехмед XI Дамир, правитель Османского Бастиона, расценил произошедшее трезво. Аль-Хаттаб отработал достойно — для Стамбула это плюс. Платонов не затоптал ничьей славы и чужих заслуг себе не приписывал. Мехмед присматривался к русскому князю как к торговому партнёру: человек, державший в руках Сумеречную сталь и получивший доступ к детройтскому вооружению, годился на роль идеального посредника.

Султан видел в любом событии торговую возможность. Если бы завтра солнце погасло, османский правитель первым предложил бы всему миру эксклюзивный контракт на поставку свечей.

На следующий день через канцелярию Бастиона ушло предложение о переговорах «в удобное для обеих сторон время».

Князья Содружества отреагировали вразнобой. Часть из них восприняла русского правителя, вытащившего заокеанский город из-под Абсолюта, как повод для гордости, возвышавшей всё Содружество в глазах иноземных держав. Другие прикидывали иное: Платонов и без того контролировал шесть княжеств, Бастион и академию, которая разгромила на соревнованиях всех остальных, а детройтская тяжёлая техника и эксклюзивный контракт превращали его армию в силу, с которой ни один сосед не мог тягаться поодиночке. Те, кто привык заглядывать в чужие арсеналы, уже прикидывали, сколько единиц тяжёлой техники в состоянии закупить Платонов. И против кого всё это железо однажды развернётся. Данила Рогволодов, единственный из князей, лично воевавший рядом с Прохором в белорусской кампании, воспринял известие спокойно.

Голицын был доволен. Ставка на Платонова как на лицо Содружества на международной арене оправдалась с избытком. Убитый Абсолют, медали Детройта, личная благодарность Хранительницы — всё это возвышало не только Прохора, но и Москву. «Мой союзник только что спас заокеанский Бастион» — читалось между строк каждого разговора московского князя. Хватало ему, впрочем, и ума на то, чтобы видеть оборотную сторону: Платонов становился фигурой, которую Содружество уже не в силах контролировать. Пока интересы совпадали, это оставалось преимуществом. Дмитрий Валерьянович начнёт тревожиться в тот день, когда интересы разойдутся.

Кирилл Потёмкин прочёл новость в кабинете смоленского Кремля. Человек, при котором сработала ментальная закладка, убившая его отца, сделался международным героем. Молодой князь не завидовал и не злорадствовал. Тихо отметил про себя, что человек, которого Илларион Фаддеевич пытался уничтожить, спас четверть миллиона людей на другом континенте, и сделал собственные выводы о том, на чьей стороне стоило быть с самого начала. Потёмкин-младший помнил обещание Платонова: найти кукловода, стоящего за смертью отца. И по последовательности действий русского князя было видно, что обещание пустым не было.

Начало июня. Гаврилов Посад.

Портальная арка выплюнула меня в знакомый зал. Лица — вот что я увидел первым. Караульные застыли, и на каждой физиономии проступило одно и то же: так глядят на мертвеца, который вдруг отворил дверь и зашёл. Кто-то рявкнул: «Князь вернулся! РАВНЯЙСЬ!»

До Угрюма тащились два часа, и новость за это время обогнала наш конвой трижды. Когда внедорожники вкатились в ворота, на центральной площади уже стояла толпа. Женщины с детьми, солдаты, рабочие с недоконченных строек, мальчишки верхом на крышах, старики у стен. Рёв, крики, какая-то баба завыла в голос. Федот пробурчал сквозь зубы: «Князь-батюшка, говорят. Живой. Не ждали уже».

Я спустился из машины, и меня накрыло. Какая-то баба в заляпанном фартуке, видно из кухни выскочила, запричитала «родненький, живой!» и полезла было целовать меня, но, славу Всеотцу, Федот мягко оттеснял её плечом. Конюх у крыльца стоял столбом, и на небритом лице сияла улыбка. Гвардейцы из дворцовой смены тянулись пожать руку, и рукопожатия получались дольше, крепче, чем по уставу. Мальчишка лет семи продрался сквозь оцепление и уставился на меня снизу вверх, пока его за шиворот не утащила мать. Старик-привратник снял шапку, перекрестился и поклонился в пояс. Две недели эти люди считали меня мертвецом, и теперь глядели так, как глядят на чудо, в которое боялись поверить.

Первой, кого обнял, была Ярослава. Жена стояла в окружении охраны. На неё глазела вся площадь, и ей было на это наплевать. Она обхватила меня за шею, уткнулась лицом в шею и молчала. От волос её пахло цветочным мылом и чуть-чуть молоком. Я прижал её к себе и стоял так, пока она не разжала руки сама.

— Вернулся… — Ярослава отстранилась, заглянула мне в лицо. Зелёные глаза блестели неозвученным укором.

— Вернулся, — подтвердил я.

Трёхмесячный Михаил дрых на руках у кормилицы и не проснулся даже от шума. Я тронул его лоб кончиками пальцев. Нос сморщился, нижняя губа выпятилась, и сын продолжил посапывать с выражением оскорблённого достоинства, будто его заставляли пить рыбий жир. В этом возрасте человек уже обладает полным набором эмоций для управления государством — ему только речи не хватает, и, зная некоторых князей, я не уверен, что это недостаток.

На следующие три дня я утонул в бумагах. Совещания, доклады, накопившаяся за время отсутствия гора документов в локоть высотой. Тело ещё не отошло от комы и Королевского проклятия. Ярослава выложила обстановку целиком. Шесть княжеств работали штатно, администрация тянула, а вот отсутствие оперативной связи с правителем подняло из нор мелкое помещичье самоуправство. Слухи о моей гибели расползлись по подконтрольным землям, и кое-кто вообразил, будто хозяин ушёл навсегда.

Последнюю стопку донесений я разгребал поздним вечером, когда в кабинет вошёл мажордом. Лицо у Саввы Михайлович было, как всегда, бесстрастное.

— Да?.. — бросил я, откинувшись в кресле.

— Её Светлость Княгиня Потёмкина Мария Романовна просит аудиенции, — мажордом переложил записку из руки в руку. — Лично. По делу, которое, цитирую, «не терпит отлагательств».

Занятно.

Глава 6

— Она сейчас в приёмной? — уточнил я, отложив ручку.