Император Пограничья 26 (СИ), стр. 18

Я стиснул её ладонь.

— И Ваавийатаноонг знает, где меня найти, — название Бастиона я произнес с неспешной уверенностью, выделяя непривычные уху сочетания гласных.

— Теперь это звучит гораздо лучше, — с улыбкой оценила она мои старания.

Больше говорить было не о чем. Контракты подписаны, техника погружена, дела сделаны.

Портал гудел. У арки выстроились Федот с гвардейцами, Василиса, Сигурд, Дитрих с рыцарями. Синеус стоял чуть в стороне, и я заметил, что он не отрываясь смотрит на массивную арку. Полупрозрачное мерцание рунных контуров подрагивало у него в зрачках.

— Готов? — спросил я, подойдя.

Брат повернул голову. К лицу Синеус накрепко приросла маска Стефана Пожарского, которую он не снимал сорок лет. Потом угол его рта дрогнул.

— Тысячу лет не был дома…

Я хлопнул его по плечу, и мы шагнули в портал.

Новость разлетелась за сутки.

«Русский князь сразил Абсолюта» — заголовок, который перепечатали все крупнейшие информационные каналы Содружества, Европы и Азии. Как только портальная сеть в Детройте восстановилась целиком, а Эфирнет заработал в полном объёме, и мировая пресса набросилась на столь значимые события с жадностью стервятников, учуявших падаль.

Сам же Эфирнет в Содружестве рванул, как пороховая бочка.

«Русский князь спас заокеанский Бастион».

Заголовок расплодился по информационным каналам, выполз за его границы и забрался в каждую щель — от купеческих контор Москвы, где его обсуждали за чаем с баранками, до трактиров, где по вечерам собирались крестьяне. Простой народ и до этого считал Платонова своим: защита Сергиева Посада от Гона, спасённый Суздаль от Гона искуственного, разгром Потёмкина, школы для детей, снижение податей. А теперь мужик на троне, выражаясь языком помещиков, превращался в легенду, которую не задушишь и не убьёшь.

Кто-то славословил, кто-то орал про показуху. Конспирологи на форумах Эфирнета выворачивали события наизнанку: зачем, дескать, русскому князю понадобилось переться за океан, если не ради того, чтобы наложить лапу на детройтские заводы. Медийная война никуда не делась, но конфигурация её изменилась: человека, вытащившего чужой город из-под Абсолюта, обмазать грязью куда труднее, чем завоевателя.

Герцог Альбрехт VII Габсбург узнал о награждении за завтраком. Длинные пальцы сжали фарфоровую ручку чашки чуть крепче обычного, и лысеющий лоб прорезала вертикальная складка. Дурные новости за завтраком портят пищеварение, а дурные новости о чужих победах портят его непоправимо.

Герцог отодвинул газету и с кислой миной вспомнил совещание, на котором он сам пытался перехватить управление обороной Детройта и продвинуть фон Герсдорф на оперативное командование. Провалился. Платонов остался координатором, Платонов командовал обороной, Платонов убил Абсолюта лично — чего не удавалось никому за четыреста лет.

Хуже того: фон Герсдорф лишилась руки, а всё тот же проклятый Платонов между тем подписал контракт на тяжёлое вооружение, и, судя по слухам из Детройта, Бастион применил в бою совершенно невиданную технику, которую прежде не выкатывал для посторонних. Бастион, вооружённый детройтскими машинами и возглавляемый Архимагистром, уничтожившим Абсолюта, перестал быть заурядным региональным игроком, и Габсбург расценивал это как прямую угрозу влиянию Прусской Конфедерации. Публично герцог отправит поздравительную телеграмму. Приватно — вызовет начальника разведки и потребует начать прорабатывать комплекс контрмер.

Герцог Хильдеберт VIII Меровинг услышал новость в кабинете Версальского дворца. Камин потрескивал, бургундское стояло нетронутым. Де Понтиак мёртв. Агентурная сеть в Детройте разгромлена. Многолетняя операция по подчинению Бастиона провалена, и провалил её тот самый «русский варвар с кузницей в подвале», от которого Ренар де Понтиак отмахнулся полтора месяца назад. Платонов занял ровно то место, которое Меровинг готовил для себя: союзник Хранительницы с доступом к детройтскому арсеналу. Рамка Парижа на совещании Бастионов пустовала демонстративно, и решение это с каждым днём выглядело всё глупее. Демонстративный отказ от участия работает ровно до того момента, пока события не обходятся без тебя. После этого он превращается в демонстративный отказ от влияния, а это уже совсем другая демонстрация.

Единственным утешением оставался де Монтескьё: барон являлся частью Арбитров, и Париж мог заявить, что помог отразить мировую угрозу. Утешение, прямо скажем, никудышное. Хильдеберт допил бокал, отставил, хрустнул пальцами. Секретарь явился через минуту. Столкновение с Платоновым из области допущений перекочевало в область неотвратимого, и герцог переваривал эту мысль с кислым привкусом, который не перебивало даже терпкое бургундское.

Ядвига Ягеллонка из Варшавы дослушала утренний доклад до конца, ни разу не шевельнув бровью. Пятьдесят с лишним лет, причёска башней, лицо как замёрзшее озеро. За её плечами громоздились три десятилетия дворцовых склок и пограничной грызни, и женщину этого калибра удивить было затруднительно, а напугать — вовсе невозможно. Платонов за два с половиной года вскарабкался от безвестного боярина из Пограничья до персоны, которой целый Бастион отпирает свой арсенал. Гений или баловень судьбы?.. В баловней такого калибра Ягеллонка не верила. Поздравлений рассылать не стала, предостережений тоже. Велела аналитикам перетряхнуть досье на Платонова и пересчитать раскладку сил. Пока что — нейтралитет, чуть кренящийся в сторону уважения.

Нарикацу Токугава принял доклад племянницы в дворцовом саду.

Сёгун сидел на каменной скамье у ручья, худощавый, с лицом, на котором ничего не двигалось. Над водой покачивалось бамбуковое содзу: коромысло набирало тонкую струйку, кренилось, опрокидывалось, щёлкало о камень и возвращалось обратно. Щёлк. Пауза. Струйка. Щёлк. Пауза.

Томоэ говорила быстро, перескакивая с темы на тему, жестикулируя и дважды сбиваясь на восторженное описание металломантии Платонова. Нарикацу ждал терпеливо. Содзу стукнуло о камень четырнадцать раз, прежде чем племянница замолчала.

Первый вопрос сёгуна звучал так:

— Как он вёл себя с Арбитрами?

Томоэ выпрямилась. Когда дядя задавал вопросы, болтовня заканчивалась.

— Фон Герсдорф сразу обозначила, что командует отрядом она. Велеславский проверил Платонова поединком, — голос племянницы стал деловитым и чётким. — Русский князь принял оба вызова без колебания. Не стал спорить о полномочиях с баронессой, но и не прогнулся. Когда Велеславский атаковал, Платонов обездвижил старика за минуту и отпустил. Совещание продолжилось так, словно ничего не произошло. Баронесса приняла его план без спора по существу, а Велеславский сам встал на его сторону.

Содзу стукнуло вновь.

— Расскажи про последний штурм, — потребовал Нарикацу.

Томоэ описала: Платонов спланировал пять боевых связок, в каждой комбинация магов разных школ, работавших как единый механизм. Лично использовал высшую магию, впечатлившую даже фон Герсдорф, хотя баронесса ничем этого не выказала. Томоэ при всей своей кажущейся простоте была весьма проницательна. Когда Велеславский погиб, русский князь нанёс финальный удар техникой, которой нет ни в одном учебнике.

А ведь ему не исполнилось и тридцати…

— Он умудрялся отдавать приказы людям, которые знали его от силы двое суток, — добавила Томоэ, — и они подчинялись. Не из страха. Потому что видели: этот человек идёт первым и понимает, что делает.

Содзу стукнуло в очередной раз.

— Что насчёт слабостей?

Племянница задумалась. Нарикацу отметил, что она не выпалила ответ сразу: значит, вопрос заставил думать, а не воспроизводить заготовку.

— Платонов принимает на себя слишком много, — проговорила она наконец. — Координировал штурм, лично дрался с Абсолютом, лично наносил финальный удар. Если бы его убили на любом из этих этапов, замены бы не нашлось.