Император Пограничья 26 (СИ), стр. 20

Савва Михайлович покачал головой.

— Никак нет, Ваша Светлость. Княгиня просит организовать встречу завтра в три часа пополудни, в Гавриловом Посаде. Прибудет порталом. Сообщает, что для обеих сторон так удобнее с точки зрения логистики и времени.

Портал действительно позволял обоим добраться за считаные минуты. Подозревать ловушку в подобном предложении мог бы разве что параноик, а я предпочитал числить себя просто осторожным.

— Подтвердите княгине встречу на три часа дня, — распорядился я. — И передайте Веремееву, чтобы подготовил свой дом для приёма. Пусть уберёт ружья со стен и раздобудет где-нибудь приличный чайный сервиз.

Мажордом склонил голову и вышел.

Я ещё минуту глядел на закрывшуюся дверь. Вдова Потёмкина… Что именно она мне несла, оливковую ветвь или отравленный кинжал, предстояло выяснить завтра.

Дом воеводы Гаврилова Посада принадлежал майору Веремееву, получившему временную должность после гибели Молчанова, и неплохо показавшему себя на ней. Верно говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Приземистый каменный дом на два этажа, служивший одновременно штабом и жильём. Формально в городе имелся и княжеский дворец — белокаменная громадина с башнями и куполами храмов, но до его расчистки ещё никто даже близко не добрался: внутри громоздились обломки перекрытий, битый камень и трёхсотлетняя пыль, а в подвалах до сих пор фонило остаточной некроэнергией. Так что дом Веремеева оставался единственным местом в Бастионе, куда можно было привести гостя, не извиняясь за обстановку, хотя слово «роскошь» к нему прилипало разве что на фоне окружающих бараков и недостроев.

Каменные административные здания вокруг центральной площади ещё латали: где-то вставляли свежие рамы, где-то перекрывали крыши досками. Гаврилов Посад оставался промышленным нутром моих владений, а не парадной витриной — подземные цеха, портальная станция, казармы, складские навесы вдоль улиц, замаскированные вентиляционные шахты, и постоянный муравьиный поток караванов со стройматериалами, которым до усадеб и мраморных лестниц было примерно как от Владимира до Луны.

Воевода моё напутствие воспринял правильно и расстарался. В кабинете на втором этаже обнаружился стол, укрытый белой скатертью, чайный сервиз с голубой каймой и ваза с полевыми цветами. Вазу явно притащила жена воеводы, потому что самому Веремееву скорее пришло бы в голову водрузить на стол бутылку коньяка и три гранёных стакана. Два стула с прямыми спинками, графин с водой, а на краю столешницы белела стопка чистой бумаги. За окнами достраивали корпус литейного двора, и сквозь стекло пробивался неровный перестук кувалд, то замирая, то учащаясь.

Княгиня Потёмкина прибыла минута в минуту.

Федот сунул голову в дверь, доложив: охрана княгини осталась у крыльца. Для вдовы правящего князя — жидковато. Она либо доверяла мне, либо людей у неё было в обрез, а скорее всего разом и то, и другое.

Когда дверь кабинета отворилась, я поднялся навстречу. Первым, что бросилось в глаза, были руки — тонкие запястья, ни одного кольца. Потом лицо: пепельные волосы затянуты в узел на затылке, бледная кожа обтягивает скулы, морщины вокруг рта мелкие и чёткие, как резьба по кости. Ростом Мария Романовна доставала мне до подбородка, изящное тёмно-синее платье без драгоценных камней и без вышивки. По тому, как вдова пересекла кабинет, было ясно, что эта женщина привыкла к помещениям посолиднее. Она двигалась с экономной уверенностью, не оглядываясь.

— Благодарю за то, что нашли время, Ваша Светлость, — Мария Романовна остановилась у стола.

В голосе ни дрожи, ни давления. На лице ни тени того, чего я ожидал: упрёков, торга, слёз. Я отодвинул для неё стул и, дождавшись, пока княгиня сядет, занял место напротив. Княгиня кивком обозначила благодарность, сложила руки на коленях, и серые глаза упёрлись мне в переносицу.

— Я не стану отнимать у вас много времени, Прохор Игнатьевич, — продолжила она и, расстегнув небольшую дорожную сумку, извлекла кожаную папку. — Здесь полный список людей, которые за последний месяц пришли ко мне с предложениями, направленными против вас.

Я не притронулся к папке, продолжая глядеть на собеседницу.

— Имена, — Мария Романовна кончиками пальцев подвинула папку ко мне. — Роли каждого. Кто к кому приходил, что говорил, что обещал. Всякий, кто явился от некоего боярина Шубина или по собственному почину, фактически вписал себя в этот перечень сам.

Откинувшись на спинку стула, я скрестил руки на груди.

— Поясните.

Мария Романовна сложила руки на колене перед собой, переплетя пальцы.

— Боярин Шубин явился ко мне в Смоленск с просьбой стать знаменем его «движения», — княгиня выговорила это слово так, будто брезгливо брала его двумя пальцами за самый край. — Смешной, мелкий помещик, который возомнил себя предводителем, потому что выгнал учителя из школы и собрал три десятка хмельных дворян в трактире. Сам по себе он ничтожество, и вы это понимаете не хуже меня.

Я кивнул. Шубин занимал мои мысли примерно так же, как блоха на дворовой собаке: раздражает, однако угрозы не представляет.

— Я его выслушала, — продолжила вдова. — Задавала вопросы. Дала понять, что сочувствую, и это запустило процесс. Шубин вернулся к своим и разнёс по округе весть, будто вдова Потёмкина «принимает» и «сочувствует». Мелкие помещики, отставные офицеры, обиженные чиновники потянулись к нему сами, как мошкара на пламя свечи. Я дала кое-какие деньги, оказала знаки внимания. Этого хватило.

За окном ударили по наковальне. Княгиня выждала, пока звон не угаснет.

— Шубин и его компания — шум, — она чуть склонила голову. — На этот шум потянулись совсем другие люди. Те, кто при моём муже был завербован или повязан с его сетью: влиятельные купцы, промышленники, чиновники среднего звена, дворяне из Владимира, Ярославля, Мурома и Костромы. Они явились не от Шубина. Они явились, потому что прослышали, будто княгиня привичает тех, кто противостоит Платонову, и решили, что пора выползать из нор. Безнаказанность вашего боярина и ему подобных сработала для них как сигнал, что можно выходить из тени.

Вот оно что…

Раскрыв папку, я обнаружил, что Мария Романовна разделила материал на две части. Первая — мелкая шушера. Три десятка фамилий, исписанных убористым почерком: имена, даты, содержание бесед. Судя по пометкам, семеро воображали себя идейными, четверо пришли за деньгами, а остальные — за бесплатнй выпивкой на банкете Шубина. Во все эпохи пропорция оставалась примерно одинаковой. Эта часть интересовала меня постольку-поскольку: имена здесь Коршунов добыл бы и сам, дай ему неделю. Если уже не добыл…

Вторая часть представляла куда больший интерес. Люди, которые пришли, привлечённые слухом о том, что вдова готова возглавить их движение. Записи здесь были подробнее: через кого вышел на контакт, что предложил, какие ресурсы за ним стоят. Перевернув несколько страниц, я зацепился взглядом за три фамилии, которые Коршунов безуспешно выслеживал полгода. Сидели тихо, как клещи в складке одежды, и ни одна проверка их не выявила. А вдова покойного врага подала мне их на блюдечке с голубой каёмочкой…

— Зачем вы это сделали? — я поднял глаза.

Собеседница глядела в окно, на бесконечную стройку, поглотившую мой Бастион.

— Мой муж сотворил много зла, — произнесла она без всякой интонации, как констатируют факт скверной погоды. — Искусственный Гон, гибель людей, агентурная сеть, разъедавшая чужие княжества изнутри. Отменить это мне не по силам. Выкорчевать то, что проросло после его смерти, я могу.

Она не пыталась смягчить формулировку и не прикрывала покойного мужа обтекаемым «заблуждался» или «совершил ошибку». Мария Романовна называла вещи своими именами.

— Я хочу, чтобы между Смоленском и вашими землями воцарился мир, — продолжала она. — Нормальные добрососедские отношения. Кирилл молод, и у него хватит ума строить, а не мстить. Он не его отец. Мирное соседство немыслимо, покуда в почве зреют отравленные семена, посеянные Илларионом. Я их нашла и принесла вам карту, чтобы вы смогли их выкорчевать.