Мир из собственных осколков (СИ), стр. 18

– Как тебе? По мне гораздо интересней, чем пресловутое и банальное кольцо. У нее таких нет и не будет,– выдал он.

А Марко смотрел на Ролекс в платине и золоте, обхвативший его узкое запястье. Но больше на другие пальцы, переплетенные с его собственными. У нее такого нет и не будет – это то, что слышал он, и именно это грело сердце теплее, чем драгоценный металл брендовых часов кожу на руке.

Так Марко провожал свой девятнадцатый день рождения: в постели со сбившейся простыней и раскиданными подушками, видом заката с пятидесятого этажа с и мыслями, что у него впереди все время мира. Райнер смотрел на его спину, темные волосы, посмуглевшую от солнца кожу, его пальцы следовали за взглядом.

========== Часть 3. “Твой мальчик” ==========

Комментарий к Часть 3. “Твой мальчик”

👉 Курсивом (тестом с наклоном) обозначена речь на немецком.

Жизнь шла степенным темпом, и Марко устраивало это тихое русло, устраивали и размеренные отношения, и уютная зона социального комфорта, в которой он успел обосноваться. После довольно эмоционально насыщенного года, хоть и давно прошедшего, но все еще не отпускавшего, это казалось той самой наградой от судьбы, с которой можно было, наконец, расслабиться.

Райнер все так же придерживался принципа, что их связь должна оставаться только между ними, хотя заветный восемнадцатилетний рубеж остался давно позади. Дело было в другом. Марко, можно сказать, это устраивало, ведь установка, что «инакие» отношения не стоит афишировать засела еще с подросткового возраста и только закрепилась со временем. Наверно, он сам чувствовал бы себя менее защищенным, если бы что-то столь для него сокровенное стало предметом гласности тех, кого это вообще недолжно касаться. Поэтому происходящее между ними было только их двоих. Райнер мог в общественном месте изменить своим принципам и дать слабину: например, взъерошить ему волосы, под конец нарочно провести пальцами от затылка вниз по шее, совершенно молча и без подтекста для других. Но в тающем касании отрывающихся от его кожи пальцев было то самое сакральное, что хотелось беречь от чужих, часто желающих запятнать неприязнью, глаз.

Еще Марко считал, что громкие слова никогда не сопровождают настоящие чувства – они всегда громко звенят от своей пустоты без наполнения подкрепляющих их действий. Райнер никогда не декларировал пылких признаний, не давал пламенных заверений, не пытался его нарочно впечатлить или невероятно поразить, но это было не нужно: Марко чувствовал заботу, защищенность и уверенность, которые ни на какие острые эмоции менять не хотелось. А Райнер, хотя был постоянно занят, всегда выслушивал, давал советы, которых так не хватало осиротевшему в неполные восемнадцать юноше.

Это были те самые отношения, которые не будет смаковать ни один любовный роман, кои любили громко и жаром обсуждать его бывшие одноклассницы на переменках в старой школе. Его с Райнером связь была лишена эмоциональных экстремумов, но казалась Марко, наверно, тем образцом, который он фантазиями складывал в голове еще в нежном возрасте в тишине собственной комнаты.

Хотя апартаменты были их территорией безопасности, об осторожности не забывали они и внутри их стен. Телефон звонил, Райнер прикладывал палец к губам и отвечал на звонок; если звучала немецкая речь, велика вероятность, что это было личное, в остальных случаях Райнер использовал английский. Марко тихо занимался своими делами, пытаясь хоть по интонациям понять смысл разговора из чистого любопытства. Или просто потому, что за это время он так и не привык к ним настолько, чтобы они стали обыденностью, и эти интонации все так же действовали на него по-особенному. Марко убеждал себя, что так надо, что по-другому быть не может, и они скрывались, были осторожны.

Убеждал, даже когда его собственный телефон завибрировал сообщением, потом звонком, который был сброшен спустя два гудка, чтобы мгновенно привлечь внимание. Марко проверил его: там было единственное сообщение от Райнера. Бронь была, очевидно, проплачена, а номер и отель стоили соответствующе – Райнер словно извинялся за то, что все выходило так неловко и внезапно. Марко просто подавил в себе недовольство, что вечер пойдет не так, как он планировал, вызвал такси к окончанию тренировки и уехал к себе. Ведь у него все еще был собственный дом, простой и так отличающийся обстановкой, но который он бы не променял ни на самый роскошный номер, где все было так необжито и, главное, не его. А еще в его доме было всегда «безопасно». Наверно, он успеет полить цветы, проверить содержимое почтового ящика, все ли в порядке с домом в целом. Если все затянется, все же промерит еще размеры дивана в кухне-гостиной и посмотрит, что можно заказать на его место.

Сделать он последнего не успел: совсем нехарактерный для его района звук мотора дорогого автомобиля заслышался снаружи. Марко кинул рулетку на потертую обивку, пообещав себе сделать задуманное как-нибудь потом.

– Мать дала мне знать только в аэропорту, что хочет заехать и пообщаться. Не то, чтобы у нее часто возникает такое желание, но я не ожидал, что оно возникнет так внезапно,– объяснялся Райнер, когда они ехали обратно.– Извини, что так вышло.

– Даже не знаю, что я бы сказал ей, заявись она без предупреждения. Может, получилось бы выкрутиться,– Марко усталыми от позднего часа глазами рассматривал проносящиеся за окном автомобиля темные улицы.

– Она бы стала задавать вопросы, на которые любой ответ был бы хуже другого. Но я уже давным-давно в том возрасте, когда надо «стучаться» перед тем как войти, так что без предупреждения никто на пороге не должен возникнуть.

– Ключевая фраза «не должен». Ты мне форму горничной в тематическом магазине закажи, а я подыграю, твои родственники точно оценят и забудут сюда дорогу.

Райнер засмеялся, но под конец поморщился:

– Нет. Если бы мне нужна была женщина, я бы жил с женой. Но если тебе хочется мыслить в подобном направлении, есть еще варианты. Кто там еще, курьеры, сантехники? У нее пусть и развито любопытство, но не слух,– он многозначительно посмотрел на Марко через зеркало заднего вида.

– Не хочу использовать национальные стереотипы, но тебе должно быть лучше видно. Она ведь уже улетела, да? Ролевые игры при твоей матери в соседнем помещении это последнее, что меня заведет в этой жизни, знаешь ли.

– Не знаю, наверно.

– Она еще не брала билеты? То есть, она может еще вернуться? – Подобная перспектива сразу опустила планку настроения в ноль.

– У нее частный джет. Там по-другому надо проверять и отслеживать. Но нет, она не вернется, у нее какие-то благотворительные дела в Канаде, оттуда она отбудет домой.

Фраза прозвучала так небрежно и буднично, но от этого ответа Марко почему-то стало немного не по себе. Райнер не любил говорить о семье, как и о работе, а сам он особо не настаивал, потому что не чувствовал того типичного теплого чувства от слова «семья» в его речи, к которому привык сам, да и не было у него привычки лезть в чужие отношения и банковские счета. Вся эта жизнь другого уровня воспринималась для Марко столь необычно, сколь обыденно и непринужденно срывалось с языка у Райнера. Возникающее в эти моменты чувство было похоже на то, что сидело в нем ранее: когда он был простым школьником, который мялся и краснел, пытаясь привлечь внимание такого, как Райнер, ощущал себя слишком незатейливым для такого самодостаточного и опытного мужчины, как он. Их отношения вспыхнули быстро, как спичка, и Марко часто думал, что зацепило Райнера тогда в нем, глядящем на него украдкой и густо краснеющего от всего подряд. Прошло неполных четыре года, исходные остались все те же, но увеличились множители. Марко в целом было комфортно, но ощущалось порой то, что будто осаживало его. Он одергивал себя, говорил себе, что привычка слишком много думать часто заводила его в дремучие мысленные дебри собственного разума, где ничего хорошего быть не могло.

– Я не думал, что у твоей семьи столько денег,– откровенно признался Марко, объясняя свое затянувшееся молчание, пока шлагбаум паркинга комплекса, где они жили, медленно поднимался.