Роковой секрет кэльпи (СИ), стр. 77

И всё-таки какое-то нехорошее предчувствие заставило сердце Ви забиться чаще, словно вот-вот должно было произойти что-то плохое. И даже тот факт, что она не кашляла уже несколько минут, — скорее всего, зелье Антейлина понемногу начинало действовать, — не смог подавить внезапно нахлынувшей тревоги.

«Не бывает всё так просто», — то и дело выстукивала кровь, несясь по венам куда быстрее нужного от избытка адреналина.

С трудом удерживая себя на ногах, Виолетта поднялась по лестнице из тёмного спуска, прошла по коридору мимо гостиной в сторону выхода — и тут же зажмурилась, чуть не выпустив букет из дрогнувших рук. Часто моргая, она пошатнулась и сразу прикрыла лицо охапкой цветов, заставляя себя перестроить зрение с полумрака подвала на обычное.

В глаза ей тут же ударили первые, совсем робкие лучи тёплого солнца из широкого незанавешенного окна.

Недолгие минуты сна растянулись на целую ночь. И в ту секунду, когда Ви, чертыхнувшись, со всех ног бросилась к амфитеатру, в человеческом мире пробило ровно пять часов утра, официально провозглашая рассвет.

Таинственная казнь началась.

========== Глава 21. ==========

Эльфы всегда любили дипломатию больше оружия, ведь лишь следование заветам, которые не могли быть нарушены ни при каких обстоятельствах, удерживало их народ от гибели. И самое первое правило из всех когда-либо принятых гласило: «Законы вашего короля нерушимы на веки вечные, ежели не будут они отменены самим королём или голосованием всех из Эльфийского народа до единого, и да свершит король правосудие над непокорными».

Это правило соблюдалось безукоризненно.

Короли приходили и уходили, а законы всё оставались и накладывались один на другой, плетя свою коварную запутанную сеть ухищрений и интриг из века в век. Одни правители рисковали жизнью ради безопасности народа, другие проповедовали милосердие или справедливость, но большинство — почти все, раз уж на то пошло, — стремились получить выгоду и ничего более. Взойдя на престол, каждый следующий эльф на сотни лет устанавливал новые порядки, под стать своим увлечениям, взглядам и желаниям. Кто-то был осторожен, кто-то — жесток: о последствиях задумывались немногие. Принятые однажды правила зачастую не подлежали нарушению, и лавировать среди всей паутины хаоса — огромной и коварной сети традиций, состоявшей из сотен маленьких законов-ниточек, — мог далеко не каждый.

Молодой Лейлар был прекрасным, мудрым правителем, готовым пойти на всё ради своего народа, но скованным десятками старых законов по рукам и ногам, — и это вызывало у Кэла таинственное, никому, кроме него, не понятное злорадство.

Ещё с вечера король, обдумав все детали, выбрал место для проведения расправы. «Кэльпи понесёт наказание и будет заточён там, где должен был оставаться с самого начала, — в который раз обратился он к народу поздней ночью, устало потирая переносицу и время от времени прикрывая глаза. Тогда взгляд правителя с поистине невероятным сожалением скользил по Джейсону, беспокойно дремавшему в углу клетки, но Лейлар продолжал говорить, пусть и не испытывал ни малейшего восторга от своих слов, как если бы те шли наперекор его собственным желаниям: — Смертный умрёт на рассвете. Однако, в случае отказа, если он посчитает такой поступок правильным в последнюю минуту, мы с радостью сохраним ему жизнь. Тогда лишь кэльпи будет казнён…»

Ночь ожидания пролетела в одно безжалостное мгновение. Кэльпи совсем не сопротивлялся, когда дюжина воинов доставили его и Джейсона на место казни за час до рассвета. Не пытался бежать из клетки. Только огрызался или ядовито усмехался в ответ на все реплики, обращённые к нему, и с тяжёлой задумчивостью переводил взгляд с Лили, покорно стоявшей возле Лейлара с опущенной головой, на цепь у собственного горла. Вспоминал слова задиристых песенок, которые она со счастливой улыбкой сочиняла и напевала много лет назад, когда он убивал ради неё снова, и снова, и снова… О прекрасной жизни без смертных, о свободе и гордости, о чести и честности и о мире во всём мире для них самих. О призрачном, невозможном мире, в котором кэльпи не нужно было бы прятаться, сбегать и бояться.

О её глупой, безжалостной мечте.

Когда Лейлар забрал Лили прочь и заковал Кэла у озера, он метался по берегу, будто разъярённый дикий волк, запертый в тесной клетке, и винил во всём себя. Верил, что она была убита Эльфийским народом из-за — и, главное, ради! — него. Шептал новые клятвы о мести Лейлару каждую ночь, наплевав на все молитвы и мольбы, которые никогда не становились явью.

Одна мягкая улыбка превратила кэльпи из затравленного мальчика в того, кого боялись все и с кем вынуждены были считаться. Показала что-то, кроме десятков лет одиночества, боли и непонимания. Подарила смысл всего. Научила топить смертных, наслаждаться этим. И когда её звонкий смех навсегда затих у Проклятого озера, кэльпи впервые подчинился единственно верному чувству — желанию отомстить. Убить Лейлара собственными руками. За неё и за всё. За всё.

Лили говорила на равных, когда впервые появилась у озера; просила о помощи, как друга; плакала, радовалась и смеялась от чистого сердца, рассказывая удивительные вещи. И её счастье стало его счастьем, ради которого он мог наплевать на все свои желания.

До тех пор, пока сама Лили не наплевала на него.

Придя в Нави’ирум Райгх за местью и узнав о том, что она обвела его вокруг пальца, сбежав в свою «прекрасную волшебную страну», Кэл впал в ярость — и в то же время почувствовал лёгкий укол облегчения. В холодном, бесстрастном сердце больше не осталось места для прощения — и мысль о предательстве, оказавшись такой естественной и простой, стала тем недостающим кусочком паззла, который кэльпи отчаянно искал, но не хотел замечать столько десятков лет. И всё-таки даже сейчас, понимая всё от начала и до конца, он не переставал играть в её игры, по собственной воле сдержав старое обещание. Как продолжал и молчать обо всём ради её светлого, призрачного, счастливого будущего.

Если её мечты должны были быть куплены ценой его жизни, Кэл не протестовал. Только мрачно скалился, глядя на заплаканное милое личико, — и ловил себя на единственной мысли, приносившей ему странное, небывалое удовлетворение: «По крайней мере, я заставил Лили бояться, когда спас смертную и выкопал себе желанную могилу. Заставил солгать, нарушив все наши принципы, — и это того стоило».

Презирая её за «благие намерения», ненавидя Лейлара за «спасение от смерти», кэльпи не мог пойти против них двоих. Не хотел. Не понимал. Желал закончить всё и прервать жизнь, о которой никогда не просил, ведь раз даже Лили его предала, все цели Кэла свелись к самой первой из них.

Молчание подарило бы заветную смерть.

Теперь до начала казни оставались считанные минуты, и волнение в рядах эльфов всё росло и росло. Максимального накала оно достигло тогда, когда клетку убрали в сторону, пусть это и не значило ничего: сбежать от Суда казалось невозможным.

Поморщившись, Кэл заставил себя отвлечься от раздумий и бесстрастно посмотреть вдаль, по-прежнему будучи прикованным к зловещему столбу: его переместили вместе с ним. Босые ноги чувствовали знакомые траву, землю и песок берега Проклятого озера; новые кандалы невыносимо жгли щиколотки и запястья при малейшем сопротивлении. Цепь на шее пульсировала тупой, тянущей болью.

Стало немного ветрено, и рассветное персиковое небо затянули тучи, закрывшие собой утреннее солнце. Озёрная вода, за которой Кэл наблюдал чуть издалека, то подступала ближе, заставляя кэльпи представлять её прохладу, то тут же пугливо убегала прочь для того, чтобы снова вернуться несколькими секундами позже. Вокруг стояла неспокойная, тревожная, хоть и достаточно шумная атмосфера, но он всё так же хладнокровно глядел вперёд, в самые тёмные глубины.

«Чёртово озеро… Неужели моя жизнь настолько связана с этим местом? — ироничный вопрос, вдруг вспыхнувший в сознании, заставил Кэла чуть прищуриться; в уголках чёрных глаз тут же затаились недобрые морщинки, не предвещавшие ничего хорошего, а губы сжались в тонкую полоску. — Лучше бы они убили меня с самого начала. Когда я ещё умолял».