Роковой секрет кэльпи (СИ), стр. 128

— Спросить? — эхом повторила Ви, но сердце предательски сжалось, выстукивая: «Нет-нет-нет… Вдруг она и правда заговорит, вдруг скажет, что никогда не!..»

— Именно. — Кэл усмехнулся ещё шире, видя, как Виолетта содрогнулась в его руках, будто такое согласие относилось не к вопросу, а к скрытым мыслям, о которых он мог лишь догадываться. — Спроси. Мамочка обязательно ответит, не сомневайся…

Ви снова отчаянно зажмурилась, чтобы только не смотреть ей в лицо, но кэльпи сразу поднял одну руку, предупреждающе скользнул ледяными пальцами по её щеке, и она поняла: выбора не оставалось.

— Мама… Ты ведь меня… любишь?

С мёртвых бледных губ Эйлин, сведённых судорогой, с усилием слетело одно единственное слово, произнесённое сухим и совершенно бесчувственным голосом, заставившее Ви дёрнуться, будто от пощёчины, и спиной вжаться в грудь Кэла:

— Ненавижу.

— Всегда ненавидела, не так ли? — в тон ей спросил кэльпи и чуть склонил голову набок, с любопытством глядя на Эйлин и даже не пытаясь скрыть ясное удовлетворение таким ответом. — Наверное, ты была бы жива и счастлива, не будь у тебя дочери.

— Конечно, — всё так же холодно ответила та и окоченевшей разбухшей рукой коснулась краёв глубокой резаной раны на горле, обкусанной рыбами до самых хрящей. — Слабая. Болезненная. Всегда думала только о себе… Ненавижу, — повторила Эйлин и сделала ещё один шаг вперёд, к Ви.

В пустых, помутневших зелёных глазах утопленницы, ставшей ожившим кошмаром, теперь сверкало единственное всепоглощающее чувство, накопившийся за все эти годы, — слепой убийственный гнев.

— Ты бы хотела, чтобы все, кто ей дорог, погиб, верно? Маленькая, сладкая, столь желанная месть за смерть…

— Неправда, — тихо сказала Ви, не дав Кэлу закончить фразу, и по-детски наивно повторила: — Неправда, ведь мама меня не ненавидит. Ты же хотел, чтобы я признала это, да? Что всё не по-настоящему, что мама меня любит!..

Ответом ей стал саркастический смех.

— Мне казалось, сейчас ты весьма ясно убедилась в обратном. Разве можно любить кого-то, кто виновен в твоей смерти? Разве можно желать счастья тому, кто стал причиной чьих-то вечных агонии и боли? Посмотри внимательнее, девочка: даже иллюзия твоей матери имеет все основания ненавидеть тебя и жаждать мести… Думаешь, я бы стал утруждаться, чтобы ответить вместо неё?

— Но ведь когда… когда мне было пять, я попала в больницу, и… И мама сидела со мной ночи напролёт, гладила по голове, читала сказки, даже если я уже засыпала, а ещё следила, чтобы капельница не перевернулась…

— Ей было тебя жаль. Жалость вовсе не противоречит ненависти. Давай же, взгляни внимательнее в лицо мамочки… Она сама сказала, что ненавидит тебя. И очень, очень хочет убить.

Эйлин сделала ещё один, последний шаг вперёд, и Ви снова замерла на считанные мгновения, боясь пошевелиться. «Если она действительно меня ненавидит, то просто протянет руку — и… и правда убьёт, по-настоящему, в отместку, но…»

— Но… но мама всегда говорила со мной, как со взрослой, всегда рассказывала смешные истории, шутила, делилась секретами и подбадривала, всегда была рядом, и… Это не могло быть ложью. Просто не могло!

— Ты так в этом уверена? — с улыбкой спросил Кэл и поудобнее положил подбородок ей на плечо, словно говорил о чём-то милом и невинном. Его оценивающий взгляд остановился на её покрасневших щеках, уже давно блестевших от незаметных для самой Ви слёз, на приоткрытых дрожавших губах, и он продолжил: — Вполне может быть… Однако кто сказал, будто она не возненавидела тебя после того, как умерла? Разве это возможно проверить? Как-либо доказать?

Виолетта промолчала, но только сильнее обняла себя руками, будто пытаясь согреться в ледяных прикосновениях темноты вокруг и не дать шёпоту Кэла проникнуть ещё глубже в душу.

— Прекрати отрицать очевидное. «Конечно же мамочка меня любит!» — твердишь ты себе день за днём, как послушная маленькая птичка, — и не веришь собственным словам ни на миг. Продолжаешь испуганной дрожащей девочкой сбегать от сокровенных страхов каждое утро, несмотря на кошмары, тревожащие тебя всю ночь… Так не пора ли принять простую истину? Сказать её вслух?

— Мама… всегда меня любила, это точно, — глухо шепнула Ви, не сводя глаз с перерезанных запястий утопленницы, с её одеревеневших пальцев синюшного оттенка, — но… после того, как я не настояла на своём и сдалась слишком рано, после того, как позволила ей уйти одной и умереть, наверное, у неё и правда появились все основания меня… ненавидеть. Ненавидеть непутёвую дочь, доставлявшую столько проблем и, в конечном итоге, оказавшуюся бесполезной… И неважно, сколько лет мне было, плевать, что никто не сумел бы предсказать мамину смерть: я могла что-то сделать, всё предотвратить, а сама не сделала… ничего! С тех самых пор, когда папа сказал что сказал, я всегда винила себя больше всех, ведь он был прав!

Заметив, как Эйлин вытянула ладонь вперёд, Виолетта всё-таки зажмурилась, вцепилась пальцами в краешек простыни, подалась назад в руки Кэла и вдруг выпалила, торопливо глотая слёзы:

— Но даже если это правда… Я постоянно делала что-то не так, когда была маленькой. Бегала под дождём, портила вещи, рисовала на обоях, пролила чай на радио, разбила кучу чашек и антикварную вазу, и… и… Папа злился, мама злилась, — иногда они оба были просто в ярости! — но что бы я ни сделала, как бы сильно ни напортачила, они любили меня, и поэтому меня… меня всегда…

— Прощали.

Мягкая, холодная женская ладонь ласково коснулась коротких прядей Ви, перебирая их совсем как в детстве, и чуть взъерошила непослушные волосы на макушке.

Виолетта всхлипнула куда громче, ожидая чего угодно, но только не этого, и распахнула глаза в надежде ещё хоть разок посмотреть на маму, прочитать последнее сказанное ею слово в полных грусти зрачках, но прикосновение исчезло, как и сам силуэт, как и глухой, но такой родной голос, будто всё это было просто странным, быстрым, минутным сном.

Сном ужасным, кошмарным и невыносимым, но единственным, давшим ответ.

Кэл наконец убрал ладони и отстранился, теперь не удерживая Ви на кровати насильно. Проницательный взгляд с куда более ярким интересом, чем всегда, следил за ней, будто говоря: «Страхи — часть тебя, смертная, не меня. Я — всего лишь бездействующий наблюдатель», — когда Виолетта обернулась к нему, обвила обнажённую шею руками, уткнулась в грудь, повалив на кровать, — и во весь голос заревела:

— Господи, я такая дура, такая, чёрт возьми, глупая и безнадёжная дура!..

Кэльпи не сказал ничего. Он лишь лежал, не пытаясь как-либо её утешить, обнять или смахнуть всегда так тщательно сдерживаемые слёзы, теперь горячими каплями падавшие ему на одежду, и в полуприкрытых глазах, терявшихся во мраке комнаты, читалась только одна мысль: «Быть может, не такая уж и безнадёжная».

========== Эпилог. ==========

Тёплое воскресное солнце ярко светило в голубом небе, лучами играло на загоревших щеках, золотило ресницы и бродило по широкому старому волнорезу, разбивавшему волны в мелкие чистые брызги. Виолетта перевернулась на бок, поудобнее устроилась на подстилке, кое-как уберегавшей ноги от жара горячего бетона, и окинула быстрым опасливым взглядом бесконечно мятежную гладь океана.

Вода была повсюду, как и белые гребешки пены на её поверхности, и влажный солёный бриз, но Ви заставила себя сесть, подтянуть колени к подбородку и сделать десять глубоких вдохов вместо того, чтобы последовать отголоскам желания броситься прочь. От этого мир не рухнул, солнце не померкло, сердце продолжило отбивать мерные удары один за другим, и она подумала: «Значит, осталось ещё сорок шесть минут — около шестисот размеренных вдохов — до того, как Кэл вернётся на сушу. А потом пойдём домой… Вот и всё. Удивительно спокойный выходной».

Виолетта потянулась к сумке и с неожиданной смелостью достала свой мобильный, разглядывая блеснувший в ярких лучах серый корпус. Она забрала его из ремонтной мастерской ещё три дня назад, купила и вставила новую сим-карту, но до сих пор не решалась сохранить на ней ни один из двух номеров, которые помнила наизусть.