Мечта поэта (СИ), стр. 40

По всей видимости, этот оргазменный обморок плавно переходит в крепкий сон, потому что просыпаюсь я только глубоким вечером и в полной темноте. Будит меня шепот. Открываю глаза и вижу неясные очертания своих альфы и беты, которые, приподнявшись на локтях, нависают надо мной… Вот только эти двое не целуются, как мне когда-то мечталось, а тихо собачатся.

— Ну что опять? — уныло вздыхаю я и с наслаждением зеваю.

Тело кажется легким и будто звенит. В анусе приятно тянет, а подозрительно легко оживившийся член наглядно подтверждает, что я бы не прочь продолжить то, что мы втроем начали утром. Но этих двоих явно интересует что-то совсем другое. Вопрос — что? Опять мир в опасности и надо срочно бежать его спасать? Оказывается, что Вульф убеждает Свана, что должен пометить и его, чтобы закрепить наш тройственный союз, тот согласен, но в свою очередь настаивает на том, чтобы поставить альфе, так сказать, «встречную» метку. Однако тот противится, упершись в классическое: «никто так не делает» и «где это видано»?

— В семье де Сантов — спокон веку, — возмущенно ворчу я, а после тащу спорщиков за собой — туда, где все у нас вчера и началось, то есть в папин кабинет.

Дом совершенно тих. И не мудрено — часы показывают час ночи. Прикрыв за обряженными в одни лишь труселя альфой и бетой дверь, я добываю с полки семейный фотоальбом и, листая его, планомерно показываю Вульфу, что ни разу не врал. На многих фотках моих предков метки видны случайно. Но есть и те, что сделаны, например, моими родителями сразу после свадьбы и первой брачной ночи. Папа на них молодой и очень довольный — кокетливо указывает пальчиками на метки по бокам от своей шеи. Тем же заняты и мои смеющиеся отцы, которые специально оттягивают на шеях вороты своих рубашек, чтобы показать сдвоенные метки, присутствующие у каждого.

— Не понял, — напряженно говорит Вульф.

Да и Сван поглядывает на меня с интересом.

— Вот эти метки — видите, следы побольше — поставили друг другу мой а-отец и б-отец. А вот эти поменьше на их шеях — следы зубов моего папы.

— Омега пометил альфу и бету? — Вульф недоверчиво вскидывает брови. — Но ведь только альфа…

— Ты — замшелый ретроград, — говорю я, и Сван с усмешкой кивает.

Он хоть и удивлен, но явно ничего не имеет против того, чтобы мы все обменялись метками. Вульф смотрит на нас, как на каких-то извращенцев, и даже отодвигается в сторону — от греха. Так, будто подозревает, что мы с Виром сейчас нападем на него и закусаем насильственно. Сван смеется и, поднявшись с диванчика, сидя на котором мы и рассматривали мои семейные фотографии, идет к папиному столу, где с вечера так и лежит найденная им книга. Или, вернее, альбом. Как магнитом его туда тянет! Все-таки бета — и есть бета. Как Вир ни пытался целиком и полностью походить на альф, а все же суть, основа личности любого беты, для которых знания и вообще любая пища для ума — слаще секса, в нем никуда не делась.

Сван садится за папин стол, поджав под себя одну голую ногу — стройную, сильную и соблазнительную. Вульф нервно расхаживает по комнате, радуя меня то видом своей плотно обтянутой трусами задницы, то не менее откровенно обрисованным под тонким трикотажем членом с яичками.

Вчера, перед тем, как разложить меня на хрустких простынях, оба сходили в душ — благо в комнате папы отдельная ванная комната. И я с удовольствием смотрел за ними через открытую дверь. И еще бы разок посмотрел вот прямо сейчас… Но альфа весь в оскорбленных чувствах, а бета — с головой в альбоме. Даже лампу настольную ближе подтянул, чтобы лучше все рассмотреть.

Вульф ворчит и по-прежнему доказывает, что никто, нигде и никогда. Я слушаю, постепенно все больше раздражаясь. Что такое в самом деле? Почему это альфа омегу пометить может, а наоборот — никак? Что за дискриминация по половому признаку? Давно уже ушли в прошлое те времена, когда омеги были полностью подчинены решениям главы дома — альфы, а беты и вовсе оказались людьми второго сорта и выращивались в специализированных интернатах, словно разумные, но все же животные. То есть так было в Империи, и вся эта система перестала существовать вместе с ее падением. Но и после многие альфы из числа приверженцев «старых правил» относились к бетам, как к недочеловекам. Думается мне, отсюда родом и страстное желание Свана доказать всем, что и бета может утереть нос любому альфе даже в тех делах, которые традиционно считаются альфьей епархией.

— Кто тебе вбил в голову всю эту чушь? — спрашиваю я Вульфа. — Из какой дыры вылез этот человек?

— Это истина, не требующая…

— Погодите, — вмешивается Сван и поднимает голову от своего альбома.

— Да чего тут «годить»? Меня ж засмеют, если увидят…

— Да я не о том!

— А я как раз о том! Ни разу, ни у кого из офицеров я не видел…

— Стэф, заткнись! — вдруг рявкает Сван, и альфа шокированно замолкает. — В конце концов, я хоть и бета, но старше тебя по званию. Так что…

— Метить себя не дам.

— Потом об этом поговорим, баран ты упертый! А пока идите оба сюда.

— Картинки смотреть? — иронично интересуется Вульф и не двигается с места.

И правда — баран. Не желая уподобляться, я встаю и иду к Свану. Альфа за спиной вздыхает и как привязанный следует за мной. С удивлением обнаруживаю, что помешанный на филателии Виктор и здесь нашел не просто альбом, а альбом с марками. Даже не знал, что он у нас есть. Ни папа, ни отцы ничем таким не увлекались. Значит, кто-то из дедушек.

— И что? — с прежней иронией интересуется Вульф из-за моего плеча. — Мальчик не наигрался в детстве? Мальчик и в сороковник продолжает собирать марочки?

Сван смотрит на Вульфа странно. Вид у него вообще совершенно растерянный и даже шокированный. Но подколы альфы все равно достигают своей цели. Вижу, как что-то во взгляде Свана меняется, и он усмехается коварно.

— Хочу тебе игру предложить. «Верю — не верю» называется. Кто выиграет, тот того и метит. Игра простая. Я тебе кое-что скажу, баранище ты, а ты мне ответишь — веришь ты в это или нет. — Вульф уже начинает отрицательно качать головой, явно не собираясь принимать участие в предложенном, но Сван человек опытный — даром, что помимо марок увлечен и психологией, — а потому торопливо, но очень ловко забрасывает перед носом Вульфа новый крючок с приманкой. — Как думаешь, сколько стоит вот этот маленький квадратик с нарисованным на нем домиком и лодочкой?

— Там же написано, — кривит губы Вульф. — Три гульдена. Это в пересчете со старых имперских на современную валюту… Ммм… Десять монет. Ну, может, какой-нибудь псих вроде тебя себе в коллекцию купит, тогда пойдет дороже в несколько раз… Ну, допустим, сто монет. И это я еще очень щедро…

— А что если я тебе скажу, что это «Голубая лагуна», и стоит она на рынке не сто, а сто тысяч монет? Поверишь?

Вульф смотрит на Свана как на идиота, но молчит.

— Ну? — бета усмехается. — Знаю, о чем ты сейчас думаешь: «Я в этом ни черта не понимаю, а он шарит. Чем черт не шутит…» Ссышь сказать «да» или «нет»? Верю или не верю? Ну! Альфа ты или волчий член?

— Не верю, — рубит Вульф, и Сван тут же заходится восторженным смехом.

— Не угадал! Черт! Готовь шею для метки. Я в полном ахуе! Иначе и не скажешь. Орри, чей это альбом?

— Я не знаю. Наш. Семейный. Дедов, может…

— С учетом того, что большинство марок выпущено более двухсот лет назад, это и прадед мог быть. И даже прапрадед… Глазам не верю! Отец родной, просто не верю глазам.

— Так это что, — Вульф смотрит недоверчиво, — и правда стоит столько денег?

Сван хохочет и трясет головой.

— И это не самая дорогая марка, которая тут есть. Видишь, вот эта… Я, конечно, не эксперт и даже лупы у меня нет, но с учетом того, в каком окружении эта марка находится, могу практически уверенно утверждать, что это знаменитая на весь мир «Кривая имперка». Таких марок осталось всего чуть больше десятка. По крайней мере, о стольких известно. Ценна тем, что при печати партии был допущен брак — рисунок сильно скривили. Партия была уничтожена, а несколько марок чудом сохранились.