Мечта поэта (СИ), стр. 36

— А я? А как же я?.. — говорю растерянно и смотрю на этого человека, с которым прожил несколько месяцев, с которым спал в одной кровати, которому готовил еду, стирал трусы и носки, с которым делился своими фантазиями, радостями и горестями.

Питер отводит глаза. А я вдруг вспоминаю свои старые уже размышления, обуявшие меня самым странным образом в ванной комнате моих хороших знакомых, к которым мы с Питом как-то ходили в гости.

Я тогда залип взглядом на полочке под зеркалом, на которой в общем стаканчике стояли зубные щетки всех членов этой семьи. Тут же валялись кремы моего приятеля-омеги, рядом бритва кого-то из его мужей. Поверх нее лежала массажная щетка для волос — одна, видимо, общая. На крючочке над ванной тесной кучкой висели цветные капроновые мочалки. В этом не было рациональности, красоты или даже порядка — мой приятель просто ненавидел уборку, называя ее пустым убийством времени, — но зато было нечто другое. То, что я назвал для себя одним словом — семья. Трое людей, проживавших в этом доме были единым целым.

Некстати вспомнилась и ванная комната в моей собственной семье, где все было точно так же — у моих отцов даже бритва общая была, и они регулярно незлобиво ругались по поводу того, что тот или другой плохо ее промыл после использования или положил не в то место на полочке — так, что второй не сразу смог ее найти.

А у меня с Питером? Я списывал все на то, что тот был патологическим чистюлей. И именно по этой причине всегда излишне остро реагировал на все, что казалось мне нормальным — вроде моей зубной щетки, случайно сунутой в его стаканчик, или моего светлого волоса, найденного им в его расческе. Проще было уступить. Поэтому-то у нас в ванной стало стерильно, как в операционной, и полочка у зеркала над раковиной была разделена строго пополам — на одной были мои вещички, на другой те, что принадлежали Питеру.

Все порознь, каждый сам по себе… Уже тогда следовало не просто задуматься, а сделать выводы! А я все мудил…

— Божечки-кошечки-и-и… — выдыхаю я и хватаюсь за лоб. — Это ж надо быть таким кретином!

— Это ты сейчас про кого? — спрашивает Сван, и на его щеке вновь проступает ямочка.

Даже не пытаюсь юлить:

— Про себя, конечно. И угораздило ж меня с таким столько прожить и ничего про него не понять…

— А я тебе говорил! — противным голосом омеги — завзятого «распильщика» мозга напоминает Сван, и я зыркаю на него предупреждающе — мол, до тебя-то я еще не добрался, все объяснения у нас впереди, драгоценнейший господин полицейский полковник.

— Скажи хоть сейчас, Орри, где клад? Где он, твоего папу?! Что в нем?! — воет Питер и дергает связанными руками.

— А вот папу моего не трогай, кретин! — рычу я и нехорошо прищуриваюсь. — А своему передай, что ему к доктору идти надо. Если, конечно, найдется такой, который лечит воспаление фантазии. Нету никакого клада! Нет и не было. Мифы это, сказочки для романтических дурачков, беллетристика! Только зря диван мне порезал, идиот.

— Но папа сказал — драгоценные камни и жемчуга. Да и я сам читал о знаменитой жемчужине семьи де Сант-Александридис… — блеет этот баран.

Это меня доканывает. Жемчужина! Жемчужина, блядь!

— Ты, еблан свинорылый, в этой самой «жемчужине» был сто раз! — взвиваюсь я и от злости даже ногами топать начинаю.

Сван и Вульф смотрят на меня с некоторой опаской. Алекс усмехается почему-то исключительно довольно и с пониманием. А Питер и вовсе отступает от меня, тараща перепуганные глаза.

— Так всегда называли источники! Те самые целебные источники, которые под фамильным домом де Сантов есть. И на которых папа давным-давно бальнеологическую клинику устроил для богатеньких.

Тут уже на меня во все глаза начинает смотреть Май. Этот взгляд я вообще не понимаю, но сейчас мне и не до него. Отцы родные, что ж так навалилось-то все! С другой стороны, даже как-то легче — не придется с Питером объясняться. Не надо будет сидеть с постным видом и рассказывать ему, что я больше не могу и не хочу с ним жить. Так, как я собирался сделать при первой же возможности…

— Что решать-то с этим говноедом будем, Орри, красота ты моя? — напоминает о себе Алекс, который все это время нетерпеливо крутит в пальцах полученную от Свана сигарету, но так и не уходит, чтобы покурить.

— Надо вызывать моих орлов — пусть пакуют, — влезает Сван и этак демонстративно хрустит пальцами на руках.

— Выгоните его отсюда к черту, — устало возражаю я. — Только замки в двери потом поменять надо будет, чтобы больше не лез.

— Точно так решил? — спрашивает Вульф, перебивая громкие возражения и контрдоводы Свана.

Я киваю. Смотреть на Питера не могу. Думать о нем и то тошно. А как представлю, что если его посадят в кутузку, то придется еще и на какие-то допросы ходить или, не ровен час, на очные ставки, так и вовсе блевать тянет.

Вульф усмехается, очень ловко выхватывает откуда-то — кажется, просто из воздуха — нож. Причем делает это как-то так, что сразу становится понятно, что хорошо отточенная сталь для него — рабочий инструмент, но при этом он вряд ли повар. Пит шарахается, но Вульф не торопится к нему подходить. Играет ножичком, щурит свои очень светлые, сейчас совсем ледяные глаза, а потом так это ласково говорит:

— Не вопрос, Орри, выгоним и замки сменим. Только пусть сначала этот твой кладоискатель расскажет, что делал в туалете торгового центра в тот самый момент, когда там убивали некоего Кеннета Циммермана.

Я прикрываю рот ладонью. Сван смотрит на меня зло, тут же поняв, что во время приснопамятного допроса я ему рассказал далеко не все. Алекс вскидывает голову, попутно засовывая сигарету в карман на груди — до лучших времен. А вот Питер… Питер сначала бледнеет, потом делается красным — так, что даже капли пота на лбу проступают, а после начинает лепетать что-то совершенно невнятное. Но продолжается это недолго. Вульф наглядно демонстрирует, сколь убедительным он может быть, даже не ломая пальцы на руках объекта его профессионального интереса. В результате Питер рассказывает так много интересного, что Вульф лишь лыбится удовлетворенно, а Сван сокрушенно заключает:

— Никто, ну никто не хочет добровольно сотрудничать с полицией и говорить правду, когда их спрашивают даже о самых простых вещах! Тебя ж допрашивали, сволочь, чего ж молчал как рыба об лед?

Выясняется, что Питер пошел в тот торговый центр, отпросившись с работы, чтобы купить подарок на день рождения своему любовнику-омеге — тому самому, к которому он и летал в другой город. И в итоге получилось так, что мой бывший «бета жизни» таки видел убийцу — через щель в туалетной кабинке. Случайно она оказалась соседней с той, в которой и отправился на тот свет мой бывший одноклассник. Питер на тот момент… гм… размышлял о вечном, сидя на толчке. Дело шло небыстро, но он никуда и не торопился, почитывая специально прихваченную газетку. Кто-то дернул его дверь, Питер не отозвался, и человек вошел в соседнюю кабинку… И тут-то все и началось. Сначала Питер услышал быстрые шаги и тихий удар, а после совершенно жуткий хрип — еще более тихий, но такой, что мой «бывший» по его словам аж мурашками покрылся… Тогда-то Пит, привстав с унитаза, и приник к щели между кабинками…

Убийцу Кена он смог описать подробно. И как-то так, что Вульф того по этому словесному портрету признал. Да и Сван, похоже, тоже. Потому как эти двое, переглянувшись с каким-то на редкость хищным видом, подхватили Питера под локотки, а через минуту их в квартире и след простыл…

Я так и остался сидеть, глядя им вслед с разинутым ртом, Май вздохнул тяжко и пробормотал что-то о том, что все как всегда, а Алекс рассмеялся и, шагнув ко мне, потрепал меня ладонью по голове.

— Зато теперь я могу тебя заверить на все сто: Пит возле тебя больше не появится никогда. После того, как с ним поработают там, куда ребятки его сейчас доставят, он на тебя даже смотреть без страха не сможет, не то что в жизни мешаться.

— Май, — рассеянно зову я, и юноша подходит ближе, глядя на меня участливо и с пониманием, от которого мне стало окончательно не по себе. — Ты привез то, за чем тебя брат посылал?