Пантера Людвига Опенгейма, стр. 90

Но барабан револьвера оказался пуст.

…Давид бежал, не останавливаясь и не прислушиваясь к выстрелам, разбивающим ночь за его спиной. Когда он подбегал к перекрестку, его чуть не сбил вылетевший из-за угла большой черный автомобиль. Взревев, машина помчалась к «Олимпу». Едва успевший увернуться, Давид кинулся в противоположную сторону.

Глава 5

Бегство (эпилог)

1

Давид уронил каминные щипцы на угли, и сноп ярких искр взорвался горящими звездочками за каминной решеткой. Внезапно нахлынувшие воспоминания ушли, вернув его в дом бургомистра Витгоффа, в эту комнату, за окнами которой давно был вечер.

Лея обернулась. По ее лицу плыли теплые отсветы каминного огня. Давид пытался рассмотреть ее глаза. Что же творилось сейчас в них? Что творилось сейчас в ее сердце? Любящие и любимые, погибшие и не воскресшие, война, жестокость и еще предательство – ничто не прошло бесследно!

Лея отошла от окна.

– Что происходит с тобой, Давид? Что происходит с нами? Мы – чужие друг другу? Я не верю в это. Я не хочу этому верить. Все, что происходит с нами теперь, сейчас, это ложь!.. Дай мне руку, Давид…

Он все-таки решился, поднял голову. Никогда он не видел ее глаз такими. Они светились, горели так, словно их зажег какой-то неведомый ему дух.

– Дай же руку! – повторила она. – Идем со мной, Давид. Там, куда торопишься ты, страшно. Идем со мной…

Не поднимаясь с кресла, он молча смотрел в ее глаза. А потом опустил голову, оставшись сгорбленным, непроницаемым, чужим.

– Я хочу уехать, – сказал он. – Сейчас же.

Не сразу, словно не желая мириться с услышанным, Лея отвернулась:

– Уезжай… Нет, прежде я расскажу тебе кое о чем.

Она села на широкий кожаный диван, что стоял у стены, противоположной камину, и по лицу ее, по изумрудному платью, медным волосам поползли, точно скопище змей, горячие языки каминного огня. Отсветы плясали на ее губах, бровях, путались в завитках волос.

– Ты, конечно, помнишь тот день, когда мы провожали Баратрана? – продолжала она. – Он так и не успел дорассказать нам историю жизни и смерти Кая Балтазара, моего деда. Так вот, Давид, вместе с телеграммой мореходство прислало еще и письмо, о котором ты ничего не знаешь. Не знаешь потому, что оно написано на мое имя, в строжайшей тайне от Давида Гедеона. В этом письме Огастион Баратран признался, что после смерти моего деда он решил: пусть Огонь уйдет вместе с ним. Слишком страшным может оказаться это испытание для того, кто… похож на его друга. Грешна, Давид, вначале я не хотела верить во все эти намеки. Но там, на подмостках «Олимпа», во время нашего «дебюта», я поняла, что Баратран был прав. И еще… Старик не верил в легенду о таинственном Некто, гордом и свободном, презревшем власть Творца. Но в глубине души боялся, что этот Некто вернется на землю за своим подарком. Старик боялся стать его проводником. Держа над купелью ревущего малыша, никогда не знаешь, кто перед тобой. Может быть, двадцать лет назад в Пальма-Аме, в доме на бульваре Семи экипажей, старик даже не смел догадываться, кого он встретит в своей гостиной? Может быть, молодой актер-неудачник, его гость, был совсем не тем, за кого себя выдавал? Не тем, за кого всю, пока еще недолгую жизнь принимал себя сам? Об этом старик написал в том, скрытом мною от тебя письме… Мне стоило больших трудов не помнить об этих строчках Баратрана, не помнить столько лет! Теперь я свободна от груза. Он – твой.

Лея поднялась, подошла к дверям. Уже взявшись за медную ручку, обернулась:

– Оставь ремесло, которому тебя научил Огастион Баратран… Прощай.

2

Давид проводил ее взглядом, достал папиросу, зачерпнул каминным совком тлеющие угли, едва не опалив бороду и усы, прикурил. Да, ему надо уехать, и немедленно. Убраться поскорее из этого города. Забыть, что Лея жива… Он зло усмехнулся. И конечно, забыть о том, что он только что услышал.

Давид посмотрел на часы – стрелки показывали без пятнадцати десять. Когда он вчера выходил со станции, то по привычке обратил внимание на суточное расписание. Курьерский поезд будет стоять на станции ровно три минуты – с двенадцати часов тридцати минут ночи.

Вещи Давид решил бросить здесь, чтобы слуги не разоблачили его, не выдали его бегства. Завтра, проснувшись, Лея, как и супруги Витгофф и их досточтимые друзья, не должны застать его в этом доме.

Проходя по коридору мимо бильярдной, Давид услышал мужские голоса. Один из них принадлежал бургомистру, другой – грубый и ухающий, незнакомый, наверняка, тому самому Груберу, что привез сюда Лею. Давид уже хотел пройти мимо, но предмет разговора заставил его остановиться и прислушаться.

– Ты раздразнил мое любопытство, – это был голос бургомистра. – Тем более что госпожа Блонк так хороша!

– Черт с тобой, слушай, – ответил захмелевший Грубер, – только смотри, это страшная тайна, тс-с-с!

– Ты обижаешь меня, Альфред. Ну не тяни же!

– Ладно, ладно, – развязно успокоил его Грубер. – Слушай…

Давид усмехнулся: не стоило большого труда догадаться, что самодовольному фату Груберу самому не терпится поделиться новостями со своим приятелем. Прижавшись к дверям, рискуя быть застигнутым в таком положении прислугой, Давид обратился в слух.

– Это случилось в Галикарнассе, я возвращался с секретарем Бенцем с одного приема, устроенного по случаю удачного подписания договора о крупных поставках фарфора. Выезжая на одну из улиц, мы услышали выстрелы и вскоре увидели дым, поднимавшийся от крыши тамошнего варьете. Мы были чуточку навеселе, вернее, я был навеселе. Бенц, к счастью, не пьет. Командовал я, а потому приказал шоферу ехать в самое пекло. Мы несколько раз лихо сворачивали, и на последнем повороте, перед горящим зданием, нам под колеса чуть не угодил какой-то полоумный с бешеными глазами. Я до сих пор вижу его лицо, ведь он едва не размазал его по нашему лобовому стеклу!

Стоя за дверями, Давид вновь не смог сдержать улыбки. Как-никак, а говорили о его персоне! Выходит, он правильно решил уехать нынче же: за завтраком этой скотине Груберу его физиономия могла бы показаться знакомой!

– Проехав еще футов двести, – продолжал гость Витгоффа, – я вдруг заметил лежавших на мостовой людей – целых трех! Двое были мужчинами. Первый лежал без движения; второй, военный, ужом извивался, держась за лицо. Третьей оказалась молодая женщина. Представь, дружище: она была в черном трико, точь-в-точь, в каком выступают акробаты в цирке. Голова у нее была разбита, волосы слиплись от крови, но я сразу заметил, что она чертовски хороша! А я – джентльмен! – Грубер приторно рассмеялся. – И особенно с красотками! В общем, уже через пятнадцать секунд она была на заднем сиденье моего автомобиля. Когда машина наша тронулась, к нам подбежали трое с ножками от стульев. Глаза у них вылезли из орбит и вращались. Брызжа слюной, крича, что мы негодяи, они попытались нас задержать. Оказывается, я был бандитом и чьим-то сообщником. Какая наглость! Но ты же знаешь, при мне всегда мой браунинг. Я ткнул им в первого из этих ублюдков и пригрозил им, что если они не заткнутся и не оставят нас в покое, то у каждого из них будет в башке по хорошей дырке. Вот и все… Мы очень скоро оказались за городом, гнали что было сил, и уже у самой границы, на вилле одного моего старинного друга, обязанного мне еще с давних времен, закатили машину в подземный гараж. Осталось только переждать некоторое время и сделать паспорт для прекрасной дамы. Я решил стать ее покровителем, что бы она там ни натворила. Но представь себе мое удивление, когда на следующий день после этой истории я прочел в газетах о том, что произошло накануне и участником каких событий мне довелось стать! В варьете «Олимп» во время юбилея некоей Аделины Велларон, примадонны оперетты и любовницы самого барона Розельдорфа, случился пожар. Погибло около сотни человек, среди них настоящие тузы. Погибла и сама Велларон, а барон Розельдорф был застрелен на пороге костюмерной. Всю вину приписывали двум шарлатанам-пиротехникам, одним из которых была женщина, во всем схожая с Эвелин Блонк.