Пантера Людвига Опенгейма, стр. 89

Здание театра-варьете «Олимп» разгоралось все основательнее. Пламя охватывало новые и новые помещения. Вызванная пожарная охрана плохо справлялась со своей задачей.

Среди сумевших выкарабкаться из большой залы Аделины Велларон не было. Барон, выброшенный общим течением в вестибюль, метался по коридорам, ища ее, но никому до него и примадонны сейчас не было дела. Нашлись несколько добровольцев, что, прикрываясь от пламени одеждой, вызвались отыскать юбиляршу в огненном хаосе, но попытки их оказались тщетны.

…По коридорам театра-варьете бежали шестеро мужчин. Первый из них был облачен в мундир артиллерийского полковника, другим был сам барон Розельдорф, бежавший тяжело, с одышкой. Оба они сжимали в руках револьверы. Остальным хватало полных яростной решимости лиц.

6

– Лея, нужно уходить, не тяни время и не заставляй меня упрашивать тебя на коленях!

С опаленными волосами, бледный, наспех одетый, Давид стоял в углу костюмерной. Он то и дело переводил взгляд с женщины, безжизненно сидевшей у зеркала, на темную улицу за окном.

– Послушай, – медленно проговорила она, – теперь я знаю, почему все случилось именно так, почему произошел взрыв. – Она посмотрела на Давида, ее неподвижные глаза сейчас были тяжелы. – Но как он был страшен, твой зверь! Я до сих пор не могу забыть его, этой силы, что готова была убить меня. Уничтожить…

Не выдержав лирики, он подскочил к ней.

– К черту взрыв, к черту зверя! Слышишь?! – к черту! Сейчас они опомнятся и хватятся нас. Лея, ты понимаешь, что мы и до суда не доживем? Понимаешь?! Нас прикончат здесь же, в этой убогой комнатушке. Лея, нас убьют, пойми это, – произнес он, четко расставляя слова. – Я не хочу погибать вот так!

Она готова была сказать ему что-то, но не успела – Давид ладонью зажал ей рот.

За дверью что-то громыхнуло и послышался сбивчивый разговор. В следующее мгновение на дверь навалились. Давид показал Лее на противоположный угол, а сам, вытащив из кармана револьвер, замер у стены.

– Ты не будешь стрелять, Давид! Мы и так слишком много несчастья принесли этим людям.

Она подошла к нему, протянув руку за оружием, но он с силой оттолкнул ее. Лея не удержалась на ногах – отлетев, она опрокинула столик, сама упала на пол.

– Они там! – завопили по ту сторону двери. – Открывайте, негодяи!

Дверь затрещала – и Давид отступил. Пот жег ему глаза. В замок ударила пуля. Вторая. От третьей в костюмерную брызнули щепки, открыв светлый глазок. Выбить дверь не успели. Давид вытянул руку с револьвером вперед. Лея закричала, но крик ее потонул в четырех коротких выстрелах. Кто-то тяжело охнул за дверью, повалился на пол.

Второй атаки не последовало.

Когда он подбежал к Лее, та, уставившись в пространство, съежившись, не произнесла ни слова. Он сел на корточки, заглянул в ее глаза и испугался того, что увидел. В ее глазах не было жизни, там была пустота. Спрятав револьвер в карман, он подскочил к окну и, открыв шпингалеты, распахнул его.

– Прыгай! – закричал он.

Лея не двигалась. Шагнув к ней, ухватив ее пальцами за подбородок, вздернув его кверху, Давид ударил ее по лицу.

Глаза Леи вдруг отчаянно заблестели, по щекам потекли слезы. Несколько секунд он стоял в оцепенении, а потом, рванув Лею за плечи, увлек ее к окну. Она не сопротивлялась и не помогала ему. В его руках оказалось почти безжизненное тело.

Выглянув в окно, выходившее на темную безлюдную улицу, Давид на глаз смерил высоту. Этаж, на их счастье, был первым, но слишком высоким. Взяв Лею за руки, он как раз смог бы поставить ее на мостовую. Давид перевалил ее через окно ногами вперед, затем перехватил Лею за руки и стал медленно опускать ее.

Спохватился он поздно, когда понял, что сделал глупость. Нужно было самому вылезти первому и только потом перетаскивать ее. А теперь он держал Лею за кисти – держал на вытянутых руках, но между ее ступнями и тротуаром было не менее фута. Он проклинал себя за эту оплошность, но ему раньше никогда не приходилось делать ничего подобного! Втащить бесчувственное тело назад уже не представлялось возможным.

– Постарайся встать на ноги, Лея!

Он медленно разжал руки, надеясь на чудо. Но чуда не произошло. У Давида заныло в животе, когда он услышал, как Лея, так и не пришедшая в себя, тяжело ударилась головой о мостовую. На серых камнях четко вырисовывался ее темный силуэт, закованный в черное акробатическое трико.

Выпрыгнув следом, Давид огляделся… Справа, от конца квартала, только что выскочив из-за угла, к ним бежали человек десять. И хотя расстояние, разделявшее беглецов и преследователей, было достаточным, Давид различил у некоторых в руках палки. «Верно, это ножки от стульев», – подумал он и представил, что, возможно, сейчас его забьют – забьют как животное!

Задыхаясь от ярости и страха, Давид вытащил из кармана револьвер. Он стрелял почти не целясь, вкладывая в каждый кусочек свинца ненависть ко всем людям. Недостойным его, жалким, слабым! Как жестоко он ненавидел их сейчас!

Один из преследователей упал. Другие, рассыпавшись вдоль стен домов, отвечали редкими, несмелыми выстрелами. Несколько пуль ударились в стену и ушли рикошетом совсем недалеко от Давида. Слава богу, что преследователи находились на свету, тогда как он и Лея были почти не видны им. Вооруженных было человека три изо всей команды. Тем временем, из-за угла варьете вырвалась еще группа людей.

Давид видел, как первые из преследователей, перебегая с места на место, неумолимо приближались к ним…

Револьвер его был пуст. Кажется, это поняли их враги. И потому осмелели. Двое из них со всех ног бежали сюда.

Тридцать шагов, двадцать, десять…

– Бросай оружие! – заорал один из них. – Ну же!

Давид бросил револьвер на мостовую. Преследователь, человек средних лет, во фраке, мельком взглянул на бездыханную Лею и следом уставился на Давида, точно решая – пристрелить его на месте или оставить для публичной расправы. Рядом с ним уже стоял второй – молодой человек в военной форме. Они наступали на Давида.

А за ними, издалека, приближались другие.

Враги больше не боялись иллюзиониста, натворившего столько бед в эту ночь. Они презирали безоружного лицедея Жардо…

Но они уже дали ему фору – собраться. Давид рассек ладонью воздух – и точно раскаленный прут ударил по лицу молодого офицера. Задохнувшись криком, зажав рукой ослепший глаз, тот оступился, опрокинулся на мостовую. У Давида оставалось мало сил, но они еще были! Второй удар поверг человека во фраке, не успевшего послать пулю в цель.

Но теперь у Давида было два револьвера – и оба из них плевались огнем в сторону преследователей, разом присмиревших, вновь затаившихся.

В этот самый момент, взглянув на лежавшую в двух шагах от него женщину, Давид ясно понял, что вдвоем с Леей ему не уйти. Эта мысль так поразила его, что едва не лишила рассудка. Разорвав ворот рубахи, вцепившись в шею, Давид хотел, но не мог оторвать взгляда от Леи. Волосы ее, перепачканные в саже и слипшиеся в еще не запекшейся крови, разметались по лицу как-то необычно, некрасиво и глупо. Как неуклюже она лежала сейчас, точно выброшенная из окна капризной детской рукой большая мертвая кукла.

Но, может быть, Лея действительно мертва?!

Как упоительна сейчас показалась ему эта мысль! Но разве есть разница – мертва она или нет? Что выиграет Лея, если он погибнет вместе с ней? Что?!. И тогда перед ним, неотрывно глядевшим на лежавшую фигуру женщины, явилось другое: в пылавшую от солнца гостиную входила юная рыжеволосая девочка, в огромных синих глазах которой кружились над морем белые чайки. Сколько прошло этих лет: двадцать? сто? вечность?.. Нужно было решаться. В это мгновение Лея пошевелилась. Он отпрянул и, еще раз поглядев в ее полуоткрытые, ничего не видевшие глаза, прошептал:

– Прощай.

Давид отступил еще на шаг. Вытянув руку и прицелившись, он нажал на спуск.