Пять поросят, стр. 39
Дочь Кэролайн не должна основывать свою жизнь на лжи. Правда – вот единственное, что имеет значение. Передайте ей от меня, что её мать не следует осуждать. Её заставили терпеть свыше того, что можно выдержать. Дочь должна понять её и простить».
Рассказ Энджелы Уоррен.
«Дорогой мистер Пуаро!
Я сдержала слово и записала всё, что сумела вспомнить об ужасных событиях шестнадцатилетней давности. Но только теперья поняла, как мало на самом деле помню. У меня самые расплывчатые воспоминания об отдельных летних днях и некоторых случаях, но я даже не сумела бы с уверенностью сказать, в какое именно лето это случилось.
Смерть Эмиаса была для меня громом среди ясного неба. Ничто её не предвещало, и такое впечатление, что у меня стёрлись из памяти все события, которые привели к ней.
Я раздумывала, задавала себе вопрос – возможна или невозможна подобная развязка? Наверное, девочки в тринадцать лет такие же слепые и глухие, какой была и я. Я легко понимала душевное состояние людей, но никогда не утруждала себя узнать, что именно вызвало его.
Кроме того, именно тогда я вдруг начала раскрывать очарование слов. То, что я читала, стихи Шекспира, например, звучало в моих мыслях. Я как будто вижу себя в саду возле кухни: иду тропинкой и повторяю в экстазе: «…В воде зелёной, как зеркало прозрачной и спокойной…» Это было так хорошо, что я чувствовала потребность повторять слова снова и снова. Наряду с такими открытиями были и другие вещи, которые я любила делать: плавать, лазить по деревьям, есть фрукты и посмеиваться над мальчишками из конюшни, а также кормить лошадей.
Кэролайн и Эмиас были для меня людьми, которые не подлежали ни осуждению, ни обсуждению. В моём мире они занимали центральное место, но я никогда не задумывалась об их делах, о том, что они чувствовали и думали.
Я не увидела ничего особенного в появлении Эльзы. Считала её глупой, она мне даже не казалась красивой. Я восприняла её как богатую и занудную особу, которую рисовал Эмиас.
Первым сигналом наступающих событий для меня послужила фраза, которую я услыхала с веранды, где спряталась после завтрака: Эльза сказала, что она выйдет замуж за Эмиаса. Это мне, конечно, показалось смешным. Помню, я закидала Эмиаса вопросами. Я спросила его: «Почему Эльза говорит, что выйдет за тебя замуж? Ведь человек не может иметь двух жен – я знаю, что за это сажают в тюрьму…» Эмиас ужасно рассердился и сказал: «Как, чёрт возьми, ты это услыхала?» – «Через окно библиотеки», – ответила я ему. Тогда он рассердился ещё сильнее и сказал, что меня пора отправить в школу и чтобы я бросила привычку подслушивать.
До сих пор помню своё возмущение при этих словах. Я сказала, что не подслушивала, но – как бы там ни было – почему Эльза говорит такую глупость? Эмиас ответил, что это только шутка.
Это должно было меня успокоить. И почти успокоило, но не совсем. Я сказала Эльзе по дороге, когда возвращались: «Я спросила Эмиаса, что вы имели в виду, когда сказали, что выходите за него замуж, и он мне ответил, что это шутка». Я полагала, что этим сильно её уязвлю. Но она лишь улыбнулась.
Мне не понравилась её улыбка. Я поднялась наверх, в комнату Кэролайн, она как раз одевалась к ланчу. Я прямо спросила её: возможно ли, чтоб Эмиас женился на Эльзе? До сих пор помню, что ответила Кэролайн. Ответ её прозвучал многозначительно и торжественно: «Эмиас женится на Эльзе только после моей смерти».
Это меня полностью успокоило. Смерть мне казалась фантастически далёкой, если это касалось кого-то из нас. Одновременно я была ещё очень сердита на Эмиаса за то, что он сказал мне днём, и набросилась на него после ужина.
Был настоящий скандал – с громом и молнией. Я стремительно выскочила из комнаты, бросилась на постель и плакала, пока не уснула.
Плохо сохранилось в памяти, что произошло после чая у Мередита Блейка, хотя и помню, что он прочитал нам отрывок, где описывалась смерть Сократа. Отрывка этого я раньше не знала, он показался мне самым лучшим, самым замечательным из того, что я слыхала до сего времени.
Уже не помню событий следующего утра, хотя много об этом думала. Кажется, я купалась, потом мне дали что-то зашивать… Но всё это довольно расплывчато, нечетко до того момента, когда Мередит поднялся, запыхавшийся, по тропинке, которая вела к веранде. С посеревшим лицом. Припоминаю, чашка кофе выпала из рук Эльзы и разбилась. Она бросилась бежать как сумасшедшая по тропке вниз… Как сейчас вижу выражение ужаса на её лице…
Я всё твердила себе: «Эмиас умер». Но это казалось мне просто нереальным.
Вспоминаю доктора Фоссета и его внушительную фигуру. Мисс Уильямс была занята с Кэролайн. Одинокая иподавленная, я ходила туда-сюда, путаясь у всех под ногами. Меня мучило ужасное чувство тоски. Мне не позволяли пойти посмотреть на Эмиаса. Вскоре прибыла полиция. Через некоторое время на носилках принесли тело, прикрытое простыней.
Мисс Уильямс повела меня в комнату Кэролайн. Она лежала на диване, бледная как мел, и казалась ужасно больной. Она поцеловала меня и сказала, что хотела бы, чтобы я уехала отсюда как можно быстрее, что все это ужасно, но чтобы я не терзала себя и как можно меньше об этом думала. Я должна ехать к леди Тресильян (где уже была Карла), потому что в доме оставаться нежелательно.
Я уцепилась за Кэролайн и сказала, что не хочу ехать, хочу быть с ней. Она сказала, что знает это, но для меня будет лучше поехать – этим я сниму тяжесть с её души. Мисс Уильямс вторглась в разговор: «Единственное, чем ты можешь помочь своей сестре, Энджела, это сделать так, как она говорит, без возражений». Я пообещала сделать всё, как хочет Кэролайн. А Кэролайн сказала: «Такой ты мне нравишься, дорогая Энджела». И, обняв меня, прибавила, что лучше не тревожиться, что говорить и думать обо всем этом надо как можно меньше.
Меня позвали вниз, к инспектору полиции. Он был очень любезен. Спросил, когда я в последний раз видела Эмиаса, и задал много других вопросов, которые показались мне тогда неразумными, но смысл которых я, конечно, понимаю сегодня. Он убедился, что