Пять поросят, стр. 36

слишком просто, Эльза. Может быть, ты и права. Но Кэролайн никогда не примет твоей правоты. Она любит меня, ты понимаешь?» Я сказала, что понимаю, но если она любит тебя, то твоё счастье должно быть для неё главным и ни в коем случае она не должнаудерживать тебя силой. Эмиас сказал: «В жизни не удаётся решать проблемы при помощи прекрасных афоризмов, взятых из современной литературы. Природа жестока, с клыками и когтями, не забывай этого». – «Но мы же цивилизованные люди», – заметила я. Эмиас рассмеялся: «Черта с два цивилизованные! Кэролайн, наверное, захочет садануть тебя топором по голове! К тому же она это может. Ты не понимаешь, Эльза, что она будет страдать. А знаешь ли ты, что значит страдать?..» – «Тогда не говори ей». – «Нет, развод должен состояться. Ты должна принадлежать мне – как свет, как воздух, Эльза. И быть моею перед миром». – «А если она не захочет разводиться?» – «Не этого я боюсь». – «Чего же ты боишься?» И он тихо произнес: «Не знаю…»

Понимаете, он знал Кэролайн. Я – нет. Если бы я тогда могла предвидеть…

Мы снова поехали в Элдербери. Положение было сложное. Кэролайн стала подозрительной. И мне это не нравилось. Мне всегда были отвратительны враньё и обман. Я придерживалась мысли, что мы должны сказать ей обо всём. Однако Эмиас и слушать не хотел. При всём его хорошем отношении к Кэролайн и страхе перед её страданиями его просто-напросто не беспокоило, будет это честно или нет. Он отчаянно работал, а все остальное его не интересовало. Я ещё не видела его таким. Только тогда я постигла, какой он гениальный. Он был, несомненно, одержимый, не считался с правилами хорошего тона. Иное дело – мое положение. Оно было ужасным. Кэролайн меня не выносила и была права.Единственный выход из положения – сказать ей правду. Но Эмиас всегда отвечал, что не желает никаких сцен, пока не закончит картину. «Но, наверное, – сказала я, – сцен не будет. У Кэролайн достаточно достоинства и гордости. А я хочу быть до конца честной. Мы должны быть честными!» – «К черту честность! – закричал Эмиас. – Я работаю над картиной, чёрт бы вас побрал!»

Я понимала его точку зрения. Он моей не понимал.

В конце концов я не выдержала. Как-то Кэролайн рассказывала нам о её и Эмиаса планах на будущее. Она говорила с такой уверенностью!.. Вдруг мне показалось ужасно подлым то, что мы делаем – оставляем её в неведении. Возможно, я была к тому же рассержена, поскольку Кэролайн почти всё время плохо ко мне относилась. Правда, в интеллигентной форме, так, что ни к чему нельзя было придраться. И я сказала ей правду в лицо. Я до сих пор убеждена, что поступила правильно. Хотя, естественно, я бы этого не сделала, если бы имела хотя бы смутное представление, к чему это приведет.

Буря разразилась немедленно. Эмиас рассердился, но вынужден был признать, что сказанное мной – правда. Поведение Кэролайн было мне непонятно. Когда потом мы пошли к Мередиту на чай, она прекрасно играла роль – болтала, смеялась… По своей неопытности я поверила, что она восприняла всё должным образом. После этого мне было ужасно неприятно оставаться в Элдербери, но, если бы я уехала, Эмиас метал бы громы и молнии. Я думала, что, возможно, уедет Кэролайн, и тогда всё упростится.

Я не видела, когда Кэролайн брала кониин. Я хочу быть честной и признаю, что, возможно, её рассказ о намерении покончить самоубийством и правдив. Но по правде говоря – я не верю. По-моему, она была женщина чрезвычайно ревнивая и эгоистичная. Она считала Эмиаса своей собственностью и готова была скорее убить его, чем отпустить. Мне кажется, она тогда же и приняла решение убить его. И по-моему, рассказ Мередита о свойствах кониина подсказал ей способ осуществить задуманное. Она была жестокая и мстительная. Эмиас всегда помнил об этом. Я этого не знала.

На следующее утро у неё состоялось последнее объяснение с Эмиасом. Я всё слышала с веранды. Он держался прекрасно – терпеливо, спокойно; убеждал её быть благоразумной, говорил, что ему слишком дороги и она, и ребёнок, что он сделает все, чтобы обеспечить их будущее. Вдруг он посуровел: «Но пойми, я всё равно женюсь на Эльзе, и ничто меня не сможет остановить!». Тогда Кэролайн заявила: «Делай как знаешь. Я предупредила тебя». Голос у нее был спокойный, но с какими-то странными нотками. «Что ты хочешь этим сказать?» – спросил Эмиас. «Ты мой, и я не собираюсь тебя отпускать. Я скорее убью тебя, чем позволю тебе уйти …» В этот момент я увидела Филипа, который шёл вдоль террасы. Я встала и пошла ему навстречу, мне не хотелось, чтоб он слышал их разговор.

Немного погодя Эмиас вышел из дома и сказал, что надо торопиться с картиной. Мы спустились вниз. Он почти ничего не рассказывал. Заметил только, что с Кэролайн не так-то просто о чем-то договориться, но не стал больше говорить об этом. Он хотел сосредоточиться на работе. «Ещё день – и картина будет закончена, – сказал он. – И это лучшее, что я сделал, Эльза. Даже если оно создано ценою крови и слёз».

Позднее я пошла взять свой пуловер, так как подул холодный ветер. Возвратившись, застала Кэролайн. Я подумала, что она пришла сделать последнюю попытку убедить Эмиаса. Там были также Филип и Мередит. Эмиас сказал, что его мучит изжога и что он выпил бы чего-нибудь. Кэролайн обещала принести ему пива из холодильника. Вполне естественным, даже дружеским тоном! Вот актриса!

Минут через десять она возвратилась с пивом. Эмиас писал. Кэролайн налила стакан и поставила возле него. Никто из нас на неё не смотрел. Эмиас работал, а я не могла менять своей позы. Эмиас по привычке опрокинул одним духом стакан, сморщился и пожаловался, что у пива противный привкус, но, по крайней мере, оно холодное. Даже при этих словах у меня не возникло никакого подозрения.

Увидев, что он выпил, Кэролайн ушла. Прошло минут сорок, когда Эмиас начал жаловаться на онемение и боль. Он сказал, что это, наверное, легкий приступ ревматизма.

Эмиас не любил болеть и ни на что не обращал внимания. Тут же он весело сказал: «Старость, наверное. Ты заполучила старика, который трещит по швам, Эльза!» Но я заметила, что он как-то странно, одеревенело передвигает ноги и раза два сморщился. У меня и мысли не было, что это не ревматизм. Затем он присел на скамью и несколько раз