Пять поросят, стр. 35
Наверное, Эмиас покончил с собой, каким бы неправдоподобным это ни казалось…»
Рассказ Леди Диттишем.
«Я полностью изложила здесь все, что произошло с того момента, когда я познакомилась с Эмиасом Крэйлом и до его трагической смерти.
Впервые я увидела его на каком-то собрании художников. Он стоял у окна, и я заметила его сразу же, как только вошла. Я спросила: «Кто это?» Мне сказали: «Это Крэйл, художник». Я попросила познакомить меня с ним. Мы разговаривали минут десять. Впечатление, какое произвел на меня Эмиас, бесполезно пытаться описать. Если сказать, что, когда я видела Эмиаса, мне все казались маленькими, а потом исчезали совсем, то это до некоторой степени передает мои впечатления. После знакомства с ним я стала ходить в те места, где можно увидеть его картины. Как раз тогда открылась его выставка на Бонд-стрит; одна картина была в Манчестере, другая – в Лидсе, а еще две выставлялись в галереях в Лондоне. Я ездила смотреть их, потом встретила его снова и сказала: «Я видела все ваши картины и считаю их прекрасными». Его это как будто заинтересовало. «С каких пор вы стали разбираться в живописи?! Не думаю, чтобы у вас было о ней хоть малейшее представление…» – «Возможно. И все же они прекрасны!» Он улыбнулся и сказал: «Перестаньте жаманничать». Я ответила: «И не собираюсь. Я хочу, чтобы вы написали мой портрет». – «Если бы вы хоть немного подумали, то поняли бы, что я не пишу парадных портретов милых барышень». Я сказала: «Мне не нужен парадный портрет, и я не такая уж милая». Он посмотрел на меня, будто впервые увидел: «Да… Возможно, это и так…» Я спросила его: «Так вы будете меня рисовать?» Он рассматривал меня некоторое время, наклонив голову набок, потом сказал: «Вы странная девушка». Я ответила на это: «Я богата, могу хорошо заплатить». – «Почему вы так хотите, чтобы вас рисовал именно я?» – «Потому что я этого хочу». Он взял меня за плечи, повернул лицом к свету. Потом немного отступил. Я стояла неподвижно, в ожидании, пока он не сказал: «Меня иногда охватывает желание написать стаю австралийских попугаев с их невообразимой окраской… Стаю, садящуюся на собор Святого Павла. Если я буду писать вас на скромном и традиционном фоне – пейзаже под открытым небом, – кажется, будет тот же результат». Я спросила: «Так вы согласны?» Он сказал: «Вы один из наилучших, оригинальнейших и ярчайших экзотических цветков, какие я видел. Я буду вас писать! Но я вас предупреждаю, Эльза Грир: если я на самом деле напишу ваш портрет, я, вероятно, захочу заняться с вами любовью». – «Надеюсь, что захотите…» Я сказала это спокойным и сдержанным тоном. Я слышала, как он сдерживал свое дыхание, заметила блеск его глаз.
Днем или двумя позднее мы снова встретились. Он звал меня в Девоншир – там, мол, хороший фон. И добавил: «Я женат, вы это знаете, и я очень люблю свою жену». Я ответила, что его любимая женщина должна быть достаточно милой. «Она чрезвычайно милая, – сказал он. – Кэролайн просто прекрасна, я её обожаю. Зарубите себе это на носу, дитя моё».
Через неделю он начал писать картину. Кэролайн приняла меня довольно любезно. Я не очень ей нравилась, но, собственно, почему я должна ей нравиться? Эмиас был очень предупредителен. Он никогда не говорил мне ничего, чего нельзя было бы услышать его жене, а я проявляла такт и придерживалась всех условностей. Однако через десять дней он сказал мне, что я должна возвратиться назад, в Лондон. Я удивилась: «Картина же не готова!» Он сказал: «Я её только начал. Дело в том, что я не могу тебя рисовать, Эльза». Я спросила: «Почему?» – «Ты хорошо знаешь почему. И поэтому тебе нужно уехать. Я не могу сосредоточиться, не могу думать ни о чем, кроме тебя». Мы сидели в Бэттери, был тёплый солнечный день. Пели птички, гудели пчёлы. Всё вокруг дышало счастьем и покоем. Но это было не так. Я знала, что мой отъезд в Лондон ни к чему не приведёт, но согласилась: «Очень хорошо, я поеду, если ты так хочешь». Эмиас сказал: «Умница». И я уехала.
Я не писала ему. Он боролся с собой десять дней. Потом примчался. Он казался таким несчастным, что произвёл на меня гнетущее впечатление. Эмиас заявил: «Я предупреждал тебя, Эльза. Только не говори, что я не предупреждал». Я ответила: «Я ждала тебя. Я знала, что ты приедешь». Он застонал и сказал: «Некоторые вещи сильнее, чем воля человека. Я не могу есть, не могу спать, не могу успокоиться, так сильно я хочу тебя!» Я сказала, что знаю это, что то же самое и со мною, что так было с первого мгновения, как только я его увидела. Это называется судьбой, и нет смысла бороться с ней. «Ты боролась недолго, не так ли, Эльза?» Я сказала, что совсем не боролась. Он заметил, что я слишком молода, а я ответила, что это не имеет значения…
Последующие несколько недель мы были очень счастливы. Но счастье – это не то слово. Это было нечто более глубокое и в то же время ужасное. Мы были созданы друг для друга, и мы нашли друг друга. Однако произошло то, что должно было произойти. Мысли о незаконченной картине начали преследовать Эмиаса. Он сказал: «Раньше я не мог тебя писать, ты сама стояла на моем пути. А теперь я хочу писать тебя, Эльза. Я хочу написать тебя так, чтоб эта картина была наилучшей из всего сделанного мною. Я страдаю, у меня чешутся руки от желания схватить кисть. Я хочу смотреть, как ты сидишь на старой зубчатой стене с башнями, избитыми, как старый анекдот, а в глубине – синее море и пышные деревья… Ты там сидишь как королева, бросая вызов всему свету! Я должен написать тебя такой! Но я не терплю, когда меня что-либо отвлекает от работы. Поэтому, лишь когда картина будет готова, я скажу Кэролайн правду, и мы разрубим этот проклятый Гордиев узел».
Я спросила: «Кэролайн будет протестовать, если ты потребуешь развода?» Он ответил, что не думает, но, мол, с женщинами никогда не знаешь, как они поступят. Я сказала, мне жаль, если это её огорчит, но, в конце концов, подобные вещи случаются. «Для тебя всё