Пять поросят, стр. 34
Брат ждал меня у причала. Мы поднялись к дому той же дорогой, которой прошли с Вами несколько дней назад. Проходя около Бэттери, мы услышали голоса, однако слов не разобрали. Не вызывает сомнения лишь то, что Кэролайн и Эмиас спорили о судьбе Энджелы. И никаких угроз со стороны Кэролайн не было. Она, я полагаю, была против отправки девочки в школу, на чем решительно настаивал Эмиас. Он был неумолим, нервничал, кричал, что дело решено и что он уже распорядился упаковать её вещи.
Калитка открылась как раз в ту минуту, когда мы были возле неё. Вышла Кэролайн. Она казалась немного взволнованной. В это время подошла Эльза. Понятно было, что Эмиас хочет продолжать работу над картиной, поэтому мы пошли по тропинке вверх.
Филип позже горько укорял себя, что мы не приняли срочных мер. Но я не разделяю его мнения. Абсолютно ничего не оправдывало наших предположений о подготовке убийства. (Кстати, я считаю, оно и не готовилось.) Естественно, что-то нам следовало предпринять, но уверен, сначала надо было тщательно обсудить проблему. Раз или два я даже спрашивал себя, не ошибся ли я, на самом ли деле бутылка накануне была полной? Я не из таких, как Филип, которые считают себя абсолютно правыми во всём. Память иногда может сыграть злую шутку. Сколько раз, например, я был уверен, что положил какой-то предмет в одно место, а он потом оказывался совсем в другом. Чем больше я пытался вспомнить, сколько было в бутылке накануне, тем больше появлялось сомнений. Это очень злило Филипа, он начал терять терпение. Мы решили продолжить обсуждение после ланча.
Позднее Энджела и Кэролайн принесли нам пиво. Затем я пошел по тропинке в сторону Бэттери. Как раз над садом, среди деревьев есть полянка, где стояла старая скамья. Я сидел там, курил в раздумьях, наблюдая, как позирует Эльза. Вечно буду помнить Эльзу, какой она была в тот день. Стройная, в желтой блузке и синих шортах, в красном пуловере, наброшенном на плечи. Ее лицо излучало здоровье и радость.
Вы, возможно, подумаете, что я подслушивал. Нет! Эльза меня хорошо видела, она знала, как и Эмиас, что я там сижу. Она даже махнула мне рукой и закричала, что Эмиас в это утро невыносим, что он не даёт ей отдохнуть. Она, мол, вся замерзла, и у нее нестерпимо болит поясница. Она не замечала ничего и никого, кроме себя и Эмиаса, ни в чём себя не упрекала и ни в чём не раскаивалась. Да и можно ли этого ждать от жизнерадостной молодости? Раскаяние – это чувство, которое приходит с возрастом, вместе с мудростью.
Они, разумеется, много не разговаривали. Художник не любит болтать, когда работает. Каждые несколько минут Эльза делала какое-то замечание, а Эмиас что-то ворчал в ответ. Она ему говорила: «Мне кажется, ты прав в отношении Испании. Это первая страна, куда мы поедем. И ты поведёшь меня смотреть бой быков. Это, наверное, исключительное зрелище! Только я бы хотела, чтобы бык убил человека, а не наоборот. Представляю, что чувствовали римлянки, глядя, как умирает гладиатор. Мужчины умирают – невелика беда, а вот животные!.. Они прекрасны». Она сама была примитивна, как молодое животное, и не имела никакого опыта, мудрости преисполненного сомнений человека. Не думаю, чтобы она мыслила, она только чувствовала. Она была полна жизни, живее всех, кого я знал…
В последний раз видел я её такой радостно-уверенной. Обычно вслед за такой весёлостью приходит беда.
Гонг зазвонил к ланчу. Я встал, спустился по тропинке и зашёл в Бэттери, где меня встретила Эльза. После тенистого лесочка свет кажется слишком ярким, слепящим. Эмиас сидел, раскинув руки, на скамье. Он внимательно смотрел на картину. Я только раз видел его в такой позе. Откуда я мог знать, что яд уже действовал, что Эмиас цепенел?
Эмиас ненавидел всё, что напоминало болезнь! Вполне возможно, что он решил – перегрелся на солнце, однако не пожаловался. Эльза сказала, что Эмиас не пойдёт обедать. Я подумал, что это довольно разумно с его стороны, и сказал: «Тогда до свидания».
Эмиас медленно перевёл взгляд с картины и остановил на мне. В его глазах было что-то странное, не знаю, как и назвать… Взгляд пристальный, недоброжелательный, злой.
Разумеется, тогда я не понял этого взгляда. Когда полотно не получалось так, как ему хотелось, у Эмиаса бывал просто убийственный вид. Я полагал, это именно такой момент. Ни Эльза, ни я не заметили в нём ничего необычного – капризы художника, и всё. Мы оставили его там и пошли к дому, разговаривая и смеясь. Бедняжка, если бы она знала,что больше никогда его не увидит живым.
За столом Кэролайн вела себя как обычно, была чуть встревожена, не больше. Разве это не говорит о том, что она ни в чем не была замешана? Она не могла бы так держаться. Потом она и гувернантка спустились в сад и нашли его… Я встретил мисс Уильямс, когда она бежала снизу. Она попросила позвонить врачу и возвратилась к Кэролайн.
Бедное дитя! Я имею в виду Эльзу. Скорбь её была неистовая, безудержная, как у детей: они не думают, что жизнь может выкидывать подобные сюрпризы. Кэролайн была спокойнее. Она, конечно, лучше умела владеть собой, чем Эльза. Тогда её еще не терзали угрызения совести, она только сказала, что это, разумеется, совершил он сам. Но у нас это не укладывалось в голове. Возможно, Кэролайн уже тогда поняла, что подозрение падёт именно на неё. Да, я считаю, этим и объясняется ёе поведение.
Филип был абсолютно убежден: она убила Эмиаса.
Большую помощь оказала гувернантка, человек, на которого можно положиться в самых неожиданных ситуациях. Она уложила Эльзу и дала ей успокоительное, а Энджелу увела, когда появилась полиция. С этого момента всё превратилось в хаос. Полиция обыскивала дом и вела следствие, репортеры кружили как мухи со своими фотоаппаратами, пытаясь взять интервью у членов семьи. Ужас… Я и сейчас, спустя столько лет, нахожусь под влиянием тех