Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 130
– Приходите, деточка, – прогремела она так, что и я услышал.
Не выпроваживать же её обратно в мороз без горячего, и я принёс из подсобки чай. Ксения грела руки о кружку.
– Тепловизор вот для отряда хотели, – рассказала она. – Не купили. Хороший дорого, а дешёвый – игрушка. С хорошим‑то ночью в лесу за час найдёшь, кого цепью до утра ищешь.
Я слушал и не перебивал. Про себя она так ничего и не сказала, а про отряд до утра, кажется, могла бы.
– Мне в девять на смену. – В половине второго Ксения отставила кружку. – Я до восьми успею поспать.
Вернулся я к кассе, только когда оранжевая куртка перешла пустую Ильича, свернула за угол и скрылась.
В семь я позвонил Ларисе, рассказал про деда и шапку, и просить её дважды не пришлось. Без четверти восемь она уже пришла меня сменить.
– Беги, сыщик, – хмыкнула Лариса, разматывая шарф. – Только чужую шапку не примеряй.
До Дома быта на Кировградской я доехал трамваем. Ксения уже притоптывала у железной двери с торца. Валентина Петровна открыла нам в халате поверх кофты.
– И Беляев с вами, – оглядела она нас. – Заходите. Головами лампочку не задевайте, она у меня последняя в коробке.
Внизу с ноября ничего не изменилось. Те же полки с семьдесят первого года, шапки на болванках, бирки с номерами на нитках. Тетрадку корешков за девяносто первый Валентина Петровна уже нашла и держала открытой. Стояло на корешке «шапка муж., ондатра, замена подкладки» и цена в старых рублях. Фамилии, понятное дело, не было. Сама шапка сидела на болванке в третьем ряду, с биркой того же номера на нитке. Плашки над ней не висело, обычная чёрная ондатра с примятой макушкой.
– Под подкладкой заказ метили? – спросил я.
Валентина Петровна опустила очки со лба на нос, сняла шапку с болванки и повела пальцами по шву у затылка. Шов она читала на ощупь, как я читаю буквы над вещами, и где‑то на середине пальцы остановились. Она вынула из кармана халата иголку, поддела нитку и распорола два стежка. Открылась пришитая к мездре, то есть к изнанке шкурки, полоска бязи, а на ней химическим карандашом было выведено «Култышев Георгий. 91».
– На мездре метили, деточка! – объявила она на весь подвал, будто принимала заказ через окошко. – Чтоб шкурки не путать. Шапок у нас за зиму по сотне проходило, все чёрные, все ондатровые. Журнал – это для начальства, а метка – для дела.
Ксения сфотографировала метку. Теперь телефону на пульте было кого искать. Часы показывали восемь сорок.
– Эх, аппарат на пульте, – вздохнула Ксения.
А у меня в кармане лежал смартфон, который тоже звонит по имени, и про него Ксения ничего не знала. Только дед лежал в больнице, в тепле, и дорога до пульта ничего не решала.
– Звоните со своего, с пульта, – сказал я. – Успеете. Ваш отряд, ваш поиск.
– А стежки я зашью, – пообещала Валентина Петровна, надевая шапку обратно на болванку. – Идите уже.
До диспетчерской было пятнадцать минут пешком, и я пошёл с Ксенией. Позёмка мела нам под ноги, и в дверь Ксения вошла, растирая замёрзшие пальцы. Диспетчерская управляющей компании оказалась одной комнатой с пультом, журналом заявок, чайником и тремя служебными телефонами. Четвёртый, карболитовый, с буквами на диске, стоял среди них, как дед среди внуков. Сменщица, уже в пальто, сдала ей два застрявших лифта и один потоп, и Ксения в журнале расписалась.
– Он и до тёзки может дозвониться. – Ксения придвинула к себе четвёртый аппарат. – Кто ответит, у того и спрошу примету. Бровь у деда на полицейском фото рассечена.
Она сняла трубку и назвала, кого ищет:
– Култышев Георгий. Нашли вчера на Уралмаше. По делу.
– Опять ты в мёртвую линию говоришь, – проворчала от двери сменщица, застёгивая сапог. – Её ж ещё при Ельцине отрезали.
Трубка у старого аппарата была громкая, и от двери мне было слышно, как в ней пошёл длинный гудок, а за ним зашуршало. Шуршало с минуту, и наконец женский голос, усталый, как у человека в конце смены, спросил:
– Алло?
Сменщица так и замерла с одним застёгнутым сапогом. Похоже, вышло как тогда с Грачёвым. Своего телефона у деда нет, вот и зазвонил ближайший.
– Поисковый отряд, – представилась Ксения. – У вас в палате дед без документов?
– А откуда у вас этот номер? – насторожилась женщина.
– Номер нашёлся, – ушла от ответа Ксения. – Он у вас?
Настаивать женщина не стала – видно, ей и самой хотелось, чтобы деда поскорей забрали, – и по палате застучали её шаги.
– Так, здесь, – ответила она. – Седой, бровь рассечённая. Спит он у меня.
Бровь сошлась с полицейским фото. Ксения назвала остановку, и медсестра подтвердила, что оттуда деда вчера вечером и привезли. Ксения записывала отделение, а сменщица смотрела на её руку так, будто Ксении диктует батарея отопления.
– Иди, иди, – отмахнулась Ксения, прикрыв трубку ладонью.
Сменщица ушла, оглядываясь на четвёртый телефон и так и не застегнув второй сапог.
А я стоял у двери и еле сдерживался. Как этот телефон находит людей, я видел не впервые, и всё равно хотелось хлопнуть ладонью по пульту и заорать «есть!». Имя, палата, живой дед – и всё за одну минуту!
Дальше я просто смотрел, как работает Ксения. Она поблагодарила, положила трубку и набрала дежурного в полиции. И по имени тот нашёл заявку сразу. Сын хватился с утра и около восьми подал её у себя, в другом городе. Без имени её с найденным дедом до понедельника вряд ли свели бы.
– Култышев Георгий Николаевич, тридцать восьмого года, – повторила Ксения, записывая. – Да. Нашёлся.
Сыну она позвонила сама. Положив трубку, Ксения с секунду сидела не двигаясь. Повернулась она ко мне уже с улыбкой, короткой, усталой, первой, какую я у неё видел.
Позавтракал я на ходу, по дороге домой, пирожком с капустой из ларька у метро «Уралмаш».
Светало, когда я добрался до Победы. Хлам с субботы дожидался меня в обувной коробке на подоконнике, рядом с чашкой в газете. Орешница стояла тут же, а гиря – на полу под батареей.
Бланки листов я ещё ночью взял у Ларисы. Диван мог и подождать. Я сел за пять листов на торги в ночь на пятнадцатое и начал с половника. «Половник алюминиевый, столовский, клеймо „ОП“. Что делает: сколько ни разливай – хватит на всех, кто ждёт. Зарок: себе – последнему. Вещь спит, в деле не проверено. Продавец: Беляев».
Оставалась строка «откуда». Ценник «Ладьи» так и болтался на ручке половника. Половнику, стеклорезу и грибку я вписал в эту строку как есть: «Скупка 'Деньги сразу», ценник «Ладьи» 50 ₽«. Орешнице и гире – ту же скупку, ряд 'Железо» и каждой свою цену с ценника. Пятнадцатого я прочту эти листы вслух, при всём зале, вместе со строкой «откуда».
Глава 14
В понедельник после смены я проспал до четверти второго, а без четверти два уже стоял у задней двери Дома быта на Кировградской. Аглая ещё утром, пока я не лёг, написала, что наследник перенёс первую квартиру на среду. День освободился, а Валентина Петровна как раз звала меня «насчёт бумаги».
Валентина Петровна с двадцатого ноября ночует в самом здании. Дверь железная, с торца, и глазка в ней отродясь не было. Хозяин здания ждёт не дождётся, когда мастера съедут, только Валентину Петровну так просто не выкуришь, и ключ на ночь она оставляет в замке изнутри.
Серый сидел на корточках на крыльце, расчищенном до асфальта, и перебирал ящик с дверной фурнитурой. Кормится Серый тем, что люди выносят из сараев и из домов под снос, и всё толковое у него рано или поздно находит себе новую дверь.
– С частного сектора, – сообщил он вместо «здрасьте» и поднял к свету дверной глазок. – Дом под снос, хозяин сам фурнитуру отдал, всё равно, говорит, под ковш. Латунь, гляди! Таких тыщу лет уже не делают.
