Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 129
Предмет: грибок для штопки.
Свойства предмета
Что делает: что заштопано на нём, на том месте больше не прохудится.
Зарок: за штопку денег не брать.
Вторая цена: 3 очка.
На всех трёх болталась бумажка‑ценник «Ладьи» – «50 ₽». Три спящие вещи лежали среди крышек от банок, и цену им «Ладья» по своей щедрости написала сама!
Будить их здесь я не стал. Загорись плашки у Кирилла на глазах, ценник в пятьдесят рублей он переписал бы раньше, чем я дойду до кассы. Сила вещи, которую я продаю на своих торгах, остаётся у меня, только если до торгов я сам попробовал её в деле, а пробовать эти три нарочно, для себя, я не собирался. Жалко, конечно. Но пусть их будят свои.
Кассирша выдала мне из‑под прилавка пустую обувную коробку. Весы я ношу в сумке, и у кассы я ставил на площадку вещь за вещью. Стрелка мерила их как мятый половник, стеклорез со стёртым роликом и грибок с трещиной. Кассирша, которую с утра, наверное, только и уговаривали скинуть, глянула на ценники, на мои купюры и на всякий случай пересчитала их дважды. Деньги были мои, из зарплаты, как вчера за дедову мясорубку.
Ценники «Ладьи» я снимать не стал. Сдатчики скупки ходят и на мои ночные торги, пусть видят, почём она отдаёт их вещи.
Кирилл подошёл от конторки, заглянул ко мне в коробку и пальцем перевернул половник.
– Хлам по пятьдесят, – бросил он кассирше так, чтобы слышал весь зал, и поставил строку в планшет. – Продано, без отмены.
Стеклорез я уложил роликом в угол, чтобы не бился о половник, грибок – трещиной вверх, и закрыл коробку так бережно, как хлам не укладывают. Кирилл досмотрел, как я это делаю, до самой крышки. Орешницу я сунул в сумку к весам. Шестнадцать килограммов в обувную коробку не положишь, и гирю я понёс отдельно, за ручку.
Отошёл он недалеко. Через минуту двое парней унесли стол «Всё по 50» в подсобку целиком, с крышками и варежками. Что я купил, Кирилл не понял. А что я тут что‑то нашёл, понял, только на одну коробку позже.
Пока парни таскали стол, к Кириллу пробился Платон.
– Мне бы машинку! – Платона слышно было, пожалуй, и на крыльце. – Под ателье! Промышленную или хоть «Подольск» хороший!
– Позиция будет, – ответил Кирилл. – Оставьте контакт.
Платон продиктовал номер, а Марина стояла рядом и молчала.
После перерыва настал черёд примуса.
– Примус «Шмель», латунь, рабочий, – объявил Кирилл. – Сдатчица – Брусницына.
Гаражники дали тысячу, две, три. Перекупщик сказал «четыре». Дальше по тысяче пошли Лагутин и та женщина в лисьей шапке, а свой ли примусу хоть один из них, по ставкам было не угадать. Она вставала на каждую тысячу, Лагутин отвечал сидя, и на его тринадцати она села. Кирилл стукнул молотком. Аглая записывала все ставки до одной.
Когда Лагутин забрал примус у конторки, над его рукой встало «4». Не свой он примусу, просто покупатель с деньгами. А тот, над чьей рукой утром стояло «14», давно ушёл с деньгами жене на зубы.
– К остальным поставлю, в шкаф, – тихо сказал мне Лагутин, поймав мой взгляд на примусе, и прижал его к замшевому жилету.
Что‑что, а обещание с афиши скупка сдержала, деньги Аглае выдали сразу. С ними в кулаке она подошла ко мне, а увидев коробку, без спросу полезла в неё и вынула грибок.
– Вы за это деньги отдали? – Она держала грибок за ножку двумя пальцами. – Это что?
– Грибок для штопки, – ответил я. – Двести сорок за три.
– По ценнику – полтораста, – тут же сосчитала Аглая. – Вы им сверху приплатили?
– По стрелке, – пояснил я. – Что беру себе, за то так и плачу.
– А мою орешницу и гирю? – Аглая кивнула на сумку и на гирю у моих ног.
– Эти по ценнику, шестьсот и тысяча двести, – ответил я. – Цену им скупка сама поставила.
Аглая вернула грибок в коробку с такой аккуратностью, будто он был немытый, и зашла с козыря:
– А я свой примус продала. Сегодня, деньги в руке. А ваш рыбак давал три.
– Только Лагутин его разжигать не будет, – сказал я. – Постоит в шкафу, и первую кружку с него никто не выпьет.
Аглая открыла блокнот. Под «15 / 4» у неё теперь стояло «13», а среди ставок – «перекупщик – 4», моя утренняя цифра, до рубля. Рынок она проверила сама. Над этой строкой она постояла и больше ничего не сказала.
У выхода нас остановил Кирилл. Обращался он к одной Аглае, меня рядом с ней словно и не было.
– Брусницына, есть предложение, – начал Кирилл. – Всё, что у вас на объектах идёт с плашками, вы сдаёте нам, всей партией, без ожидания торгов. Выкупаем по нижней цене нашей оценки, зато расчёт живыми, в день сдачи. – Он чуть развернул к ней планшет. – Знающих в зале может и не оказаться. Сегодня вам повезло, за ваш лот торговались двое из них. А у нас деньги в любой будний день, субботы ждать не надо. Под Новый год у бригады премия, я понимаю. Позиция открыта до тридцатого декабря.
И протянул ей визитку.
– Тиски вы у неё взяли по весу, вместе с половиной квартиры, – напомнил я. – За три тысячи шестьсот рублей. А продали за пятьдесят тысяч.
Кирилл возражать не стал. Цифры были его же, из планшета.
Аглая заглянула в блокнот, в свою строку «3 600 – половина», молча взяла у Кирилла визитку и вышла. Я шагнул за ней на крыльцо. Урна стояла у самой двери, но визитка Кирилла ушла не в урну, а в карман её куртки.
– Цифры я и сама записала, – сказала мне Аглая. – Но хорошо, что вы их сказали при нём.
Пусть носит визитку.
Днём я доспал своё на Победы, вечером сварил пачку пельменей, а с полуночи снова стоял у Ларисы за прилавком. В половине первого я встретил на пороге Ксению Мезенцеву. Виделись мы до того один раз, в ноябре, когда нашёлся дед Грачёв. Её отец, координатор поискового отряда, купил тогда у меня старый дисковый телефон. Ксения пришла в оранжевой куртке отряда поверх свитера, со смартфоном в руке, и на экране у неё была фотография.
– Мезенцева Ксения, – представилась она, хотя мы были знакомы. – По делу. По старым вещам, отец сказал, – к Беляеву. Он вас с Грачёва помнит.
Дело она изложила ровным голосом диспетчера и со всеми подробностями, только подробностей у неё набралось всего ничего. Вечером на остановке на Уралмаше нашли деда без документов и без телефона, и себя он не помнит. Полиция отвезла его в больницу, отряд ведёт обратный поиск, то есть ищет, кто он и чей. Ориентировок с таким лицом нет. Дежурному Ксения звонила в полночь, заявок на такого деда тоже нет.
– Зато в кармане пальто было вот это. – Ксения протянула мне смартфон. – Фото полиция прислала только к ночи.
Квитанция была из Дома быта на Кировградской, отдел «Меха». Девяносто первый год, шапка мужская ондатровая, замена подкладки, номер заказа – читай не хочу. А фамилия, как назло, пришлась на сгиб, и сгиб за все эти годы в кармане протёрся насквозь.
– Телефон отряда стоит у меня на пульте, – продолжила Ксения. – Я диспетчер в управляющей компании, пульт там работает круглые сутки, вот отец его туда и отдал. Только без имени с фамилией это просто телефон.
– Корешок с этим номером лежит в подвале у Валентины Петровны, в тетрадке за девяносто первый, – сказал я. – Только приёмщица писала на корешках вещь, работу и цену, а фамилии шли в журнал. А журналы в городском архиве, и откроется он в понедельник.
– А деда в понедельник могут перевести из больницы, – предупредила Ксения. – Оттуда в интернат, а без имени он там надолго.
– Шапка, если её не забрали, висит в подвале, – прикинул я. – Подкладку меняли. Значит, скорняк под неё забирался, а там заказ могли и пометить.
Я вернул Ксении смартфон и продиктовал телефон Валентины Петровны. Ксения позвонила при мне и назвала номер квитанции и год. Будить человека в такой час было совестно, но Валентина Петровна ещё не спала. Ночует она в самом Доме быта, и тетрадку за девяносто первый, сказала она, к восьми утра найдёт.
