Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 6

— Всё не так критично, сир, — говорил Ней в районе Орши, когда император провожал взглядом ещё одну дорогу на Смоленск. — Стоит только немного усилить фуражиров.

— С каких войск? Две сотни команд фуражиров усилить вдвое и… Сколько потеряет армия? — спрашивал Бонапарт.

— Тысячи, — нехотя признавался Ней, сопровождавший Наполеона, срочно вызванный для того, чтобы помогать штабу императора. — Я понимаю вас, сир. Еще и гарнизоны нужно оставлять. Что ни городок, то полтысячи и больше.

— Итого…

— Половину армии можно растерять, если усилятся разбойники и нужно будет держать даже только основные дороги и основные города, — соглашался маршал Ней.

— Вот! То-то и оно. И к Москве я подойду не с полумиллионной армией, а в лучшем случае с двумястами тысячами, — сказал император.

Ней еще что-то говорил, но Наполеон слушал его уже не слишком внимательно. Думал, что можно было оставить в покое Вторую русскую армию и двигаться прямо к этому городу, успев занять его до прихода русских. Тогда уже давать сражение и громить подходящие части противника. Теперь эта возможность осталась позади, и собственный промах злил его не меньше маршальских.

Ней держался за стенку кареты: начались новые ухабы, трясло так, что могло вытрясти всю душу, если бы эта душа у французских завоевателей имелась. Один особенно сильный толчок оборвал его объяснения. Маршал стиснул зубы, поправил съехавшую перевязь и предпочёл дождаться, пока император заговорит сам.

— Я знаю, что вы мне скажете, маршал, — произнёс Наполеон. — Что проще всего разбить русских, когда они объединят две свои армии. Единственное неудобство, способное хоть на что-то повлиять, — растянутые коммуникации. Я всё это понимаю. Поэтому вы рядом со мной.

Маршал Ней только кивнул головой. Спорить сейчас означало подставляться под гнев, а соглашаться — брать на себя часть ответственности за будущие решения. Он выбрал молчание. Очередной ухаб позволил сделать это вполне естественно.

Наполеон не ехал — он летел. Более того, умудрился дважды поменять коней на русских почтовых станциях, отметив, что устроены они вполне удобно. Выходило, дикие русские варвары были не такими уж дикими, раз сумели наладить подобное сообщение. Признание получилось неприятным, и император мысленно отложил его до лучших времён.

Могилев встречал французского императора молчанием. Возможно, если бы готовился визит, то народу бы нагнали. И даже заставили радоваться. Но даже и без подготовки часто ранее была радость в городах, где появлялся император. Тут же французов не любили. Мещане старались не высовываться лишний раз из дома. Если и появлялись на улицах, то хмурые, стремились быстрее уйти и не смотрели на солдат и офицеров, явно же боялись и ненавидели.

Императору такое не нравилось. Он хотел как можно быстрее покинуть город, убеждая себя, что стремится не сбежать из Могилева, где его не любили, оттого и дискомфорт был. А что ему нужно спешить за русскими армиями в погоню. А то, если не будет баловня судьбы, Наполеона, того и гляди его военачальники проиграют еще одно сражение.

Потому быстро совещание, переночевать — и в путь. И сейчас, глядя на собравшихся на совет, Наполеон видел, что энтузиазм у его полководцев угас. И Бонапарт злился на это тоже.

Он упрекал своих маршалов, гневался, переводя тяжёлый взгляд с одного лица на другое.

Наконец его встретили два других прославленных маршала, командовавших передовыми корпусами. Ратуша в Могилеве еще не знала таких влиятельных людей. Но встречала не так чтобы гостеприимно.

У штаба, расположенного в городской ратуше, пахло пылью, лошадиным потом и дымом недавно погашенных костров, чем-то еще, явно неприятным, как сдохни сразу тысячи крыс. Наполеон, прикрывая свой выдающийся нос платком, почти не обратил внимания на вытянувшихся офицеров, шел в здание. Его взгляд остановился на Мюрате.

— Мюрат, как же вас угораздило? — сердито спросил он, увидев своего раненого, столь популярного в народе маршала.

Всегда пёстро одетому, вызывающе щеголеватому Мюрату оставалось только опустить голову. Даже сейчас на нём было столько золота и яркой ткани, что хватило бы украсить небольшую ярмарку, но лицо под тёмными кудрями осунулось. Ранение он получил не в лихой атаке, которая по самому своему назначению должна была быть победоносной. И хуже всего было то, что император об этом уже знал.

— Сир, эти скифы… — начал Мюрат, осторожно устраиваясь так, чтобы не потревожить рану.

— Не смейте рассказывать мне, что они используют тактику выжженной земли! — перебил Наполеон, вскинув подбородок. — Я не персидский царь Дарий, не сумевший совладать со скифами в древности. Я император великой нации! И вы представляете все наши достижения, которые мы несём на эти земли.

Мюрату оставалось склонить голову ещё ниже. Однако Бонапарт был не из тех императоров, которые способны только осуждать, хотя эмоциям поддавался нередко. За вспышкой гнева обычно приходило что-то рациональное. И вскоре в ратуше, в помещении, где некогда собирался городской магистрат, уже разбирали прошедший бой под Тишковкой.

Наполеон молчал, слушая доклады и рассматривая разложенную карту. Он понял диспозицию, осознал, насколько грамотно русские подловили авангард Мюрата. И столь же грамотно действовали потом: не стали удерживать старую Смоленскую дорогу, хотя могли ещё несколько дней перемалывать французские полки. Могли… но попали бы в ловушку, которую его маршалы правильно, но запоздало подготовили.

Русские ушли, не дожидаясь окружения с подходом корпуса маршала Даву, оставив победителям, а всё же скорее проигравшим французам, дым, обгорелую землю и переполненные лазареты.

— Вы оказались не готовы к этой войне. Впрочем, как и русские, — произнёс наконец Наполеон, подняв глаза от карты. — Они придумывают, используют новые тактики. Что предложили вы? Ничего. Пока ничего. Но я знаю, что происходит в Петербурге. Мы должны быть готовы: скоро… русские будут вынуждены отойти от своей успешной тактики.

Бонапарт не стал вдаваться в подробности, но шпионская сеть в Петербурге ещё работала. Популярность Наполеона Бонапарта среди части русского общества сохранялась даже теперь, когда его объявляли антихристом, а французские войска шли по землям Российской империи.

Общественное мнение ещё не переломилось окончательно, ещё не все заговорили о нём как о враге человечества. Хотя такие настроения в Петербурге становились всё заметнее.

Всему виной повальное изучение французских и языка, и менталитета, пусть и старого, дореволюционного. Ну и французов в столичных русских домах много.

— Я скажу вам, господа, что на царя Александра нынче давят очень сильно, — продолжил император. — Не все принимают и одобряют тактику и стратегию, выбранные Барклаем де Толли. Не все понимают, что русским повезло с таким военачальником и следовало бы прислушиваться прежде всего к нему, ждать и терпеть, а не искать возможности потешить свою гордыню. Так что генеральное сражение нам дадут. В этом я уже не сомневаюсь. Александру не оставят выбора. Он угодлив общественному мнению.

Наполеон поднялся со стула и начал расхаживать вдоль большого гобелена, созданного специально для него из лионских тканей. Под сапогами мягко прогибался ковёр, за плотными стенами приглушённо звякала сбруя. Здесь всё было устроено так, чтобы война хотя бы несколько минут не мешала привычному удобству. Но запах гари проникал даже сюда.

— Я недоволен тем, сколько французов уже положили здесь головы, — сказал он, остановившись напротив маршалов. — И рассчитываю, что это самая большая из бессмысленных жертв, которые мы принесли на алтарь нашей победы.

Вновь наступила пауза. Маршалы и генералы провожали своего кумира взглядами, полными верности и почти фанатичной преданности. А он ходил вдоль и поперёк, заложив руки за спину и сильно сгорбившись. В приличном французском обществе аристократов до революции подобную манеру сочли бы мещанством и недостатком воспитания, но сейчас никому и в голову не приходило оценивать его осанку.