Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 7

— Вы уже поняли, что это за земляные бомбы, которые русские оставляют на местах своих стоянок? Как они работают? — спросил император, внезапно повернувшись к Мюрату.

Из-за ранения тот не мог стоять перед Наполеоном и даже сидел с трудом, скорее полулежал, осторожно придерживая бок. Боль была не столько физической, сколько моральной: поражение под Тишковкой давалось ему тяжело. Сколько ещё солдат и коней угорело, сколько надышалось дымом так, что лазареты до сих пор были переполнены! Мюрат сглотнул, чувствуя, как под воротником выступает пот.

— Сир, в качестве запала они используют наши кремнёвые замки, — ответил он. — Человек задевает ногой верёвку, спрятанную в траве, спускается курок, кремень ударяет по огниву. Искра воспламеняет затравку, а затем пороховой заряд. Сами заряды начинены чаще всего камнями, но встречаются железо и осколки керамики. Не всегда убивает, зато очень часто ранит.

— Слишком много у вас промахов, — произнёс Наполеон, не смягчив голоса. — Ещё и шпионская сеть почти разрушена. Остался только один человек, передающий нам хоть какие-то сведения по движению русских. Я недоволен вами, Мюрат. Остатки вашего корпуса будут переформированы, вы останетесь на излечении в Могилёве. Командование примет маршал Даву.

Мюрат молча склонил голову. На скулах у него проступили желваки, пальцы сжались на подлокотнике, но возражать он не стал. Наполеон ещё некоторое время ходил по шатру, размышляя. Офицеры старались не шевелиться, и только над картой тихо потрескивала свеча, которую забыли погасить после ночной работы.

— У нас ещё есть время. До зимы русские будут разгромлены, — сказал император. — Помешать соединению двух их армий на данный момент мы уже не можем. Преследовать Багратиона следовало, если бы не унизительное поражение под Могилёвом. Теперь они объединятся под Смоленском. Это вопрос решённый.

Вновь наступила пауза. Все ждали приказа, и Мюрат уже надеялся, что разговор о его неудачах закончен. Наполеон остановился у выхода, но не откинул полог. Обернулся, словно вспомнив ещё одну неприятную мелочь.

— Создавайте в Могилёве базу, — приказал он. — Пусть императорские телеги дойдут до города. Здесь нужно организовать переработку мяса, складирование провианта и фуража. Это я поручаю Мюрату: нечего прохлаждаться на лечении. Нельзя допускать, чтобы наши коммуникации были настолько растянуты. Нам нужны опорные пункты.

Наполеон стремительно вышел из зала для совещаний, будто это было не его временное жилище, а генеральская казарма, которую он удостоил короткого посещения. Оставляя тут генералов и маршалов. Мюрат тяжело вздохнул и лишь теперь позволил себе прикрыть глаза. Прежде отличное расположение духа не покидало его даже в сложные минуты. Сейчас из него никак не удавалось выдавить хоть толику оптимизма.

Ему отвечать за провиант! Так называемые «императорские телеги», как именовал их сам Наполеон, представляли собой запряжённые волами повозки, рассчитанные на двух-трёхнедельный прокорм целого батальона. Животные шли своим ходом, везли крупы, муку и сухари, а по достижении цели сами превращались в мясо. Соли обычно хватало, чтобы засолить говядину прямо на месте.

Отличное изобретение, даже можно сказать, простое. А что просто и действенно, то уже гениально. Для европейских передвижений — очень действенно.

Вот только не для русских просторов, где волы успевали выбиться из сил раньше, чем доходили до предназначенного им котла. Да и желающих перехватить этот котёл вместе с будущим содержимым становилось всё больше.

— Сир, — обратился к Мюрату адъютант, когда маршала уже перенесли в его шатёр и доктор давал ему очередную порцию обезболивающего.

— Что теперь? — спросил Мюрат, с трудом повернув голову и сразу насторожившись при виде офицерского лица.

— Северо-западнее Тишковки произошло нападение вооружённых крестьян, — доложил адъютант, невольно выпрямляясь ещё сильнее. — Действовали как солдаты, слаженно, имели много огнестрельного оружия. Захвачены десять императорских телег и ещё десять возов. В том числе с порохом и свинцом. Подозревается помещик… отставной майор, хозяин сгоревшей Тишковки.

Адъютант видел, как меняется лицо его маршала. Он привык, что Мюрат всегда лихой, такой, который, встретив старуху-смерть с косой, не просто улыбнётся ей, но ещё и подзатыльников навешает. Сейчас маршал смотрел на него неподвижно, словно не сразу понял услышанное. Потом отвернулся, однако слёз скрыть уже не смог.

— И сколько эта Тишковка меня преследовать будет? Изловили? — спросил маршал.

— Нет, — понурив голову, словно бы он сам должен был ловить разбойников, отвечал адъютант.

— Держите пока это в тайне. Император уедет завтра, Даву тоже. Вот тогда и займетесь проблемой, — сказал опальный маршал.

* * *

Расположение русских войск между Могилевом и Смоленском.

26 июля 1812 года.

Я почти не помню, как вернулся в расположение нашего отряда. Помню лишь, что сообщил о наградах: звонкой монете, десяти орденах на целый отряд и повышении в чине для пяти человек.

Немного воодушевлённые принесённым Давыдовым вином егеря разорались так, что меня на какое-то время вырвало из цепких лап Морфея, уже заманивавшего в своё царство. Более того, я подумал, что сейчас придёт сам генерал Раевский и лично примется угомонять нарушителей лагерного покоя.

Ещё меня хватило на то, чтобы оглядеться и прикинуть, где сейчас Анна. Наверное, в своём шатре, над которым светилось тёплое пятно от горевшей внутри свечи. А рядом с этим шатром стоял конь Давыдова. Жевал что-то с таким спокойствием, будто лично выиграл вчерашнее сражение и теперь имел право на любую награду.

— Вот же гад, — прошептал я тогда, глядя, разумеется, не на коня.

Давыдов был внутри. Пройти мимо такой смазливой мордашки, как у Анюты, этот, мягко сказать, невысокий, но отнюдь не скромный ловелас никак не мог. На какое-то мгновение ноги чуть не понесли меня к шатру, чтобы я…

А что я? Ввалился бы туда, запыхавшийся, злой и пыльный, и потребовал отчёта у подполковника?

Да вернись я хотя бы из квартирмейстерства с обещанием офицерского чина, уже мог бы что-то сделать. Даже несмотря на то, что моим соперником за руку и сердце этой девицы оказался сам легендарный Давыдов. Но это подполковник Давыдов, до чина которого мне неизвестно, доплюнуть ли когда-нибудь за всю жизнь.

Смириться? Тоже нет, но ноги я всё-таки заставил идти к нашей телеге.

— Аглая… — обратился я к сестрёнке, уже устроившей нам спальное место.

По установившейся традиции она прижималась ко мне своим красивым, наполненным женственностью и, как сказали бы в будущем, сексуальностью телом. Только для меня совершенно нежеланным: сестра всё-таки. Так бывает, и никакие рассуждения о том, что в этой жизни всё устроено несколько сложнее, ничего не меняли. От неё пахло чистой тканью и чем-то травяным, а от меня, наверное, всем прошедшим боем сразу.

— Ты бы спал. На тебе лица нет, — сказала сестрёнка, приподняв голову и внимательно посмотрев на меня.

— А можешь прознать, что там и как в шатре у госпожи Анны? — спросил я, стараясь придать голосу хотя бы подобие равнодушия.

— Как?

— Ну зайди, спроси, не нужно ли чего.

— Только ради тебя, — холодно ответила Аглая и начала собираться, отодвигая одеяло с таким видом, будто я попросил её вычерпать ближайшее болото.

Дальше был сон. И был он тревожный. Это я точно знаю, а вот что именно — не помню. Только бы, как говорят, не сон в руку. А то тревог мне и уже осознанных предостаточно.

Побудка случилась так, словно я и не ложился вовсе, только прикрыл глаза и тут же получил новый день. Однако уже рассвело, и Вторая русская армия должна была продолжать путь. Вчерашняя остановка, вынужденная, потому что люди и животные были измождены, повторится нескоро.

Хотелось бы сказать, что я ощущал себя бодрым и выспавшимся, но это было не совсем так. Некоторые мышцы болели настолько, что сперва я усомнился, сумею ли вообще слезть с телеги. Аглая продолжала мирно сопеть рядом, накрывшись одеялом с головой, словно в таком положении можно было не слышать ни скрипа колёс, ни лошадиного ржания, ни голосов собирающегося к переходу лагеря. Из-под края торчал только нос, и даже он выражал решительное нежелание просыпаться.